Путь отваги

Тема

Павленко Петр Андреевич

Петр Андреевич ПАВЛЕНКО

Рассказ

1

Когда в часть майора Белова приезжают делегаты с подарками, артисты или военные корреспонденты, командир, познакомив гостей с орденоносцами и трижды, а то и четырежды раненными, вернувшимися в строй, представляет гостям и младшего лейтенанта Малафеева.

- А вот наш самый старший младший лейтенант! - торжественно говорит он в таких случаях.

Гости здороваются с малоразговорчивым и чрезвычайно застенчивым человеком лет сорока, который, виновато улыбаясь, переминается с ноги на ногу и неистово курит, пока не ухитрится куда-нибудь исчезнуть подальше от любопытных глаз.

- Кто б мне этого Малафеева раскрыл, я б тому любого трофея не пожалел! - жаловался командир.

- Агитационный человек этот Малафеев, - объяснял командир гостям. - И мне б его дозарезу надо раскрыть, как таблицу умножения. А вот... пожалуйста!.. Дзот, а не человек. Хоть с гранатой на него кидайся.

Между тем по лицу Малафеева было видно, что сам он искренне огорчен тем, что не раскрывается, "как таблица умножения", и охотно сделал бы приятное командиру, да просто не умеет этого.

Младший лейтенант Малафеев, шутя прозванный "самым старшим младшим лейтенантом", потому что по летам он годился бы уж в капитаны, если не в майоры, начал войну рядовым красноармейцем и в этом качестве сражался до марта 1942 года. Он не проявлял ни энергии, ни храбрости, ни инициативы, хотя был исполнителен. Взводные и ротные командиры его не любили. В характере его преобладала та проклятая осторожность, которая, как зараза, легко и незаметно передается от бойца к бойцу и еще более незаметно переходит в нерешительность, в вялость и трусость.

Если в разведке возникал вопрос, продвигаться ли еще дальше, или отходить к своим, Малафеев выдвигал предложение вернуться.

Если возникал вопрос, бросаться ли в штыки, или полежать, ведя стрельбу из-за укрытия, Малафеев всегда был за то, чтобы полежать.

О чем бы ни шла речь у бойцов, Малафеев, как нанятый, во всех случаях и в любой обстановке выражал нерешительность. С ним почти никто не любил ходить на операции, требующие риска. В самом деле, что может быть хуже "каркуна", по выражению командира роты старшего лейтенанта Сидоренкова, который каркает по любому поводу и видит в любом положении лишь ту сторону дела, которая ближе к собственной шкуре. Однако если рота шла в штыки, Малафеев тоже шел. И если разведывательный патруль принимал решение двигаться вперед, Малафеев подчинялся решению. Само собой разумеется, верить в его выдержку никто не верил. Товарищи побаивались Малафеева - от такого всего жди.

Восемь месяцев прожил Малафеев в своей части и стал, наконец, "самым старым" в роте, а потом и в батальоне. Во всех подробностях помнил он историю своей части, ее успехи и неудачи, знал по именам и фамилиям всех убитых и раненых, даже если это были люди, проведшие в части всего несколько дней. С его слов всегда писались в тыл письма о погибших, потому что никто, кроме него, не способен был сохранить в памяти все обстоятельства гибели товарищей.

Иной раз, выслушав толковое сообщение Малафеева, к которому нельзя было прибавить ни одного лишнего слова, так оно звучало точно, дельно и умно, командир роты Сидоренков, вздохнув и чмокнув губами, говорил:

- Эх, Малафеев... текучая твоя душа! Тебе б костыль в спину на усиление позвоночника - и был бы ты, как тебе это сказать... был бы ты обязательно кандидат в герои.

И он с искренним сожалением оглядывал Малафеева, решительно не зная, что с ним делать.

В конце концов его перевели в ротную кухню, а когда понадобился связной, хорошо знающий свою роту, сделали связным.

Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке