Оповещение

Тема

Набоков Владимир

Владимир Набоков

У Евгении Исаковны, старенькой, небольшого формата, дамы, носившей только черное, накануне умер сын. Она еще ничего об этом не знала.

Шел утром дождь, дело было ранней весной, одна часть Берлина отражалась в другой,-- пестрое зигзагами в плоском -- и так далее. Чернобыльские, старые друзья Евгении Исаковны, получили около семи утра телеграмму из Парижа, а спустя два часа-- письмо (по воздуху). Фабрикант, у которого с осени служил Миша, сообщал, что бедный молодой человек упал в пролет лифта с верхней площадки,-- и еще после этого мучился сорок минут, был без сознания, но ужасно и непрерывно стонал -- до самого конца.

Между тем Евгения Исаковна встала, оделась, накинула на острые плечи черный вязаный платок и на кухне сварила себе кофе. Истовым благоуханием своего кофе она гордилась перед фрау доктор Шварц, у которой жила,-- скупой, некультурной скотиной,-- с нею Евгения Исаковна вот уже целую неделю не разговаривала,-- и это была далеко не первая ссора,-- но съезжать не хотелось -- по всяким причинам, не раз перечисленным, но никогда не скучным. Несомненное превосходство Евгении Исаковны над тем или другим лицом, с которым она решала временно прервать сношения, состояло в следующем: просто выключался слух, весь помещавшийся у нее в черном аппаратике наподобие сумки.

Проходя с готовым кофе обратно к себе через прихожую, она увидела, как впорхнула в щель и села на пол открытка, просунутая почтальоном. Открытка была от сына,-- о смерти которого Чернобыльские только что получили известие более совершенными почтовыми путями,-- так что строки (в сущности недействительные), которые она сейчас читала, стоя на пороге своей большой нелепой комнаты, с кофейником в руке, можно было бы уподобить все еще зримым лучам звезды, уже потухшей. "Золотая моя Мулечка,-- писал сын, так ее звавший с детства,-я по-прежнему по горло занят и по вечерам прямо валюсь с ног, почти не бываю нигде..."

Через две улицы, в такой же нелепой, загроможденной чужими пустяками, квартире. Чернобыльский, не поехав сегодня "в город", шагал по комнатам, большой, жирный, лысый, с громадными дугами бровей и маленьким ртом, в темном костюме, но без воротничка (воротничок с продетым галстуком висел хомутом на спинке стула в столовой), шагал и говорил, разводя руками:

"Как я ей скажу? Какие тут могут быть переходы, когда нужно орать? Ах ты Боже мой, какой это ужас... У ней сердце не выдержит и разорвется, у несчастной".

Его жена плакала, курила, скребла в жидких седых волосах, звонила Липштейнам, Леночке, доктору Оршанскому-- и все никак не могла решиться пойти первой к Евгении Исаковне. Жилица Чернобыльских, пианистка в пенсне, с полной грудью, чрезвычайно сердобольная и опытная, советовала не слишком спешить с извещением,-- все равно будет этот удар,-- так пускай будет позже.

"Но с другой стороны,-- вскрикивал Чернобыльский,-- нельзя и откладывать! Это ясно, что нельзя. Она-- мать, она еще захочет может быть в Париж (я знаю?), или чтобы везли сюда. Бедный, бедный Мишук, бедный мальчик, двадцать три года, вся жизнь впереди... Главное -- я же советовал, я же его устроил,-подумать, что если б он в этот паршивый Париж...".

"Ну что вы, Борис Львович,-- рассудительно говорила жилица,-- кто это мог предвидеть, при чем тут вы, это смешно. Я вообще, между прочим, не понимаю, как он мог упасть. Вы-понимаете?"

Напившись кофе и вымыв свою чашку (не обращая при этом ни-ка-ко-го внимания на фрау Шварц), Евгения Исаковна, с черной сеткой для покупок и зонтиком, вышла на улицу. Дождик подумал и перестал.

Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке

Популярные книги автора