О счастливейшем времени жизни

Тема

Карамзин Н М

Н.М. Карамзин

Человеколюбие, без сомнения, заставило Цицерона хвалить старость: однако ж не думаю, чтобы трактат его в самом деле утешил старцев: остроумию легко пленить разум, но трудно победить в душе естественное чувство.

Можно ли хвалить болезнь? а старость сестра ее. Перестанем обманывать себя и других; перестанем доказывать, что все действия натуры и все феномены ее для нас благотворны, - в общем плане, может быть; но как он известен одному богу, то человеку и нельзя рассуждать о вещах в сем отношении. Оптимизм есть не философия, а игра ума: философия занимается только ясными истинами, хотя и печальными; отвергает ложь, хотя и приятную. Творец не хотел для человека снять завесы с дел своих, и догадки наши никогда не будут иметь силы удовлетворения. - Вопреки Жан-Жаку Руссо, младенчество, сие всегдашнее борение слабой жизни с алчною смертию, должно казаться нам жалким; вопреки Цицерону, старость печальна; вопреки Лейбницу и Попу, здешний мир остается училищем терпения. Недаром все народы имели древнее предание, что земное состояние человека есть его падение или наказание: сие предание основано на чувстве сердца. Болезнь ожидает нас здесь при входе и выходе; а в середине, под розами здоровья, кроется змея сердечных горестей. Живейшее чувство удовольствия имеет в себе какой-то недостаток; возможное на земле счастье, столь редкое, омрачается мыслию, что или мы оставим его, или оно оставит нас.

Одним словом, везде и во всем окружают нас недостатки. Однако ж слова благо и счастие справедливо занимают место свое в лексиконе здешнего света. Сравнение определяет цену всего: одно лучше другого - вот благо! одному лучше, нежели другому - вот счастие!

Какую же эпоху жизни можно назвать счастливейшею по сравнению? Не ту, в которую мы достигаем до физического совершенства в бытии (ибо человек не есть только животное), но - последнюю степень физической зрелости - время, когда все душевные способности действуют в полноте своей, а телесные силы еще не слабеют приметно; когда мы уже знаем свет и людей, их отношения к нам, игру страстей, цену удовольствий и закон природы, для них установленный; когда разум наш, богатый идеями, сравнениями, опытами, находит истинную меру вещей, соглашает с ней желания сердца и дает жизни общий характер благоразумия. Как плод дерева, так и жизнь бывает всего сладостнее перед началом увядания.

Сия истина доказывает мне благородство человека. Если бы умная нравственность была случайною принадлежностию существа нашего (как некоторые утверждали) и только следствием общественных связей, в которые мы зашли, уклонясь от путей натуры, то она не могла бы своими удовольствиями заменить для нас живости и пылкости цветущих дней молодости; не только заменять их, но и несравненно возвышать цену жизни: ибо человек за тридцать пять лет, без сомнения, не пылает уже так страстями, как юноша, а в самом деле может быть гораздо его счастливее.

В сие время люди по большей части бывают уже супругами, отцами и наслаждаются в жизни самыми вернейшими радостями: семейственными. Мы ограничиваем сферу бытия своего, чтобы не бегать вдаль за удовольствиями; перестаем странствовать по туманным областям мечтания; живем дома, живем более в самих себе, требуем менее от людей и света; менее огорчаемся неудачами, ибо менее ожидаем благоприятных случайностей.

Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке