Распылитель Пухольского

Тема

Булатникова Дарья

Булатникова Дарья

(под редакцией Владимира Ларионова)

Сон, приснившийся под утро, был мутным и страшным. В нем Игнат просыпался, ворочаясь на чем-то жестком и влажном, никак не мог разлепить век, пытался кого-то звать, но в ответ слышал только тающее в камнях эхо. "Откуда камни?" -- думал он, и уже боялся открыть глаза, чтобы не увидеть страшное. Во сне он провёл рядом с собой рукою и ощутил под нею что-то отвратительно липкое -- кровь! В ужасе вскочил, бросился вперед, натыкаясь на стены. За ним кто-то гнался, громко дышал в затылок, то настигал, то отставал. Игнат чувствовал, как колотящееся сердце разрывает грудь, и знал, что его ожидает впереди -- яма, провал, куда он будет долго падать, бессмысленно крича. Но вместо этого за очередным поворотом его подстерегал взгляд. Он так и не понял, чей -- проснулся в поту и ещё долго лежал, вытирая краем простыни сползающие по вискам капли. Потом встал и впотьмах нашел на столе жестяную кружку с водой. Выпил залпом, во рту остался металлический привкус, но сразу же полегчало. Это был сон, всего лишь ночной кошмар.

Больше он не ложился, зажег керосиновую лампу и читал какую-то книжонку, найденную среди вещей ТЕХ. Книжка была про убийство, но не страшное -- буржуйское убийство какого-то богатого паразита. Про сыщиков Игнат читать любил, жаль, что такие книжки редко ему попадались, все больше стишки про любовь-морковь.

Утро наступило тусклое, в воздухе висела липкая морось, оседающая влагой на одежде и холодящая лицо. Путь до "барака", как он называл место своей службы, Игнат преодолел в два приёма: вначале спустился по Большой Дмитровке, миновал тихое, замершее здание театра с тачанкой на крыше, потом зашёл в служебную столовую, поел пшенной каши, запил морковным чаем. Выйдя, обнаружил, что морось превратилась в холодный редкий дождик. Ругнулся про себя, остановил извозчика. "Ваньки" в последнее время стали осторожны, завидев фигуры в кожаных куртках и фуражках, придерживали лошадей, пропускали. Но этот вывернул из-за угла и тут же попался. Помрачнел, зная, что от "комиссара" платы не дождешься, но смирился и молча стегнул вожжами гнедого, лоснящегося чистыми боками меринка. Игнату отчего-то стало стыдно. Вот уже и их начали считать какими-то лихоимцами, а не защитниками трудового пролетариата. Эх...

Доехав до места, он похлопал возницу по плечу, и когда тот обернулся, сунул в руки завернутую в кусок газеты четвертинку хлебной буханки -- паек, выданный в столовой. Ещё успел заметить изумление на бородатой физиономии.

Барак стоял особняком в тупиковом переулке, затерявшимся между Кремлем и Покровским бульваром. Два соседних дома были покинуты жильцами, и, что удивительно, никто в них не селился. Игнату нравилось, что здесь совершенно не чувствовалась Москва. Словно попадаешь в уголок какого-нибудь захолустного городишки, а столицей и не пахнет. Во дворе под навесом сидели красноармейцы, шлепали засаленными картами, гоготали. Завидев Игната, притихли, карты спрятали, посуровели.

-- Богоробов здесь? -- коротко спросил Игнат на ходу.

-- Не появлялся, -- ответил конопатый Свиридов, командир охраны.

Игнат удивился. Его начальник Богоробов обычно приходил на службу раньше, потому как жил неподалеку, у пышнотелой булочницы Натальи. У начальника имелись и стол, и дом, и пуховая постель -- не то, что у Игната в Камергерском. Ну да ладно, и без Богоробова известно, что делать.

Войдя в длинный мрачный коридор, освещаемый единственным окошком да едва тлеющей лампочкой на голом проводе, Игнат повел носом. Пахло привычно -- ружейной смазкой, химическими чернилами, плесенью. И страхом.

Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке