Драконова кровь

Тема

Пахомов Юрий

Юрий Пахомов

1

Илларион старый мой знакомый.

Живет вместе с сестрой, Ефросиньей, сухой горбоносой старухой, похожей на черкешенку. Во дворе ее недолюбливают - глазлива. Сколько ей лет, не знаю. Илларион при ней с малолетства, а сейчас ему самому за шестьдесят. В детстве он тяжко болел, высохшие ноги мертво болтаются в штанинах, кажется, что они перекручиваются, когда он выбрасывает их вперед, опираясь на ловкие костылики.

Кормится Илларион с пенсии да еще сапожничает, охотно берется и за другую посильную работу.

На лето перебирается в сараюшку, сколоченную из пятнистой от ржавчины кровельной жести. Там привольней.

Зимой скучает, много спит, и все ему не так, постыло. В долгие зимние вечера достает он захватанную по краям амбарную книгу и пишет "историю".

Илларион полуграмотен. Трудно представить себе в наш просвещенный век человека, чье письмо не содержит знаков препинания, да и заглавные буквы встречаются нечасто. Осиновыми кольями торчат они посреди строки, ровной, точно садовый штакетник. Буковка к буковке. И оттого еще более странным кажется текст.

Раньше Илларион читывал мне отрывки из "истории" - это смесь некогда прочитанного с вымыслом, но посреди заскорузлой, как старая мешковина, фразы нет-нет да и блеснет точно найденное слово.

Читает Илларион много. Особенно любит научное, но ко всему, что происходит в науке, относится свысока - будто все ему давным-давно известно.

Поговорить он мастер. Лицо его становится тогда отрешенно-высокомерным. Он прикрывает глаза и, будто заглядывая куда-то в неведомое, рассказывает:

- Я, ку бачь... Одного знал. Из станицы той... Пашковской. Дак кровь отворенную заговаривать мог. Чем тебе не йог?

- Тю, дурный,- отмахивается Ефросинья,- ото ж и брешет, и брешет. Вы его слухайте больше.

- А тако видала, га? - Илларион вдруг выхватывает из кованого сундучка, с каким в старые годы ходили машинисты, блестящую штуку с тускло-оловянным шариком на конце.

- Ну и шо? Железяка...

- Железяка! Темень... То атом. Ахну счас - и хана. Дымом изойдешь.

Глаза Иллариона светлеют, становятся жесткими.

И тогда кажется: есть в нем какая-то потусторонняя сила, способная обратить пустяковую железяку в убийственный "атом".

За долгие годы Ефросинья привыкла к чудачествам Иллариона, но я убежден - она верит в эту особую, как бы данную ему свыше силу.

2

Тр-так, тр-так - звенит молоточек.

Я иду на этот звук, перешагивая через жирных выползков, распластавшихся на отмытой дождем тропке, выложенной битым кирпичом.

С годами Илларион не меняется.

Он все так же темен лицом, коротко стрижен по затылку - такую стрижку в парикмахерской на Новом рынке называют "бокс". От короткой ли стрижки, либо от впалых висков уши выпирают. Бледные, в мелких волосках, с заостренными концами.

Илларион худ. Сквозь серую сатиновую рубаху проступают крупные ключицы.

- Я, слышь, что скажу... Ты присядь на минутку. Вон на чурбачок.Илларион откладывает сапожный инструмент.- Посиди што...

Я сажусь на прохладный, ладно обструганный чурбачок.

Сколько бы мы не виделись - год ли, два,- Илларион не выскажет удивления. Даже не поздоровается, будто мы только вчера расстались.

Некоторое время он молчит, скособочившись, шарит по карманам, достает мятую пачку "Памира", ловко ткнув спичку о коробок, закуривает и уж потом говорит:

- А ить докопался я, из чего ее получат.

- Кого ее?

- Луклеинову кислоту...

- Какую?

- Ну это... рыбно-луклеинову.

Насколько я понимаю, речь идет о рибонуклеиновой кислоте. "Науку и жизнь" Илларион читает внимательно, со значением.

Было время, когда меня выводили из себя его фантазии.

Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке