И милость к падшим

Тема

---------------------------------------------

Канчуков Юрий

Юрий Канчуков

Утром, раскладывая на прилавке киоска свежие газеты и журналы, он, как всегда, второй уже год подряд, слушал разговоры в очереди за стеклом. Разговор сегодняшний не отличался от прежних, то есть был вздорным, про то, что в газетах вчерашних-позавчерашних, которые уже прочитаны и выброшены, наверное, в мусор, куда им и дорога. Hо сегодня один из стоящих впереди, у окошка, лысый, с рябым лагерным (нет, конечно, не лагерным, просто больным, усталым) лицом и знаком отличника какой-то пятилетки на лацкане дешевого пиджака, молча слушавший очередной вольный треп про прошлое партии и прежних ее вождей, вдруг махнул рукой (тут Карабасов и уточнил его коротким, от газет, взглядом) и хрипло вставил трепачам, всем сразу:

? Тут муж и жена разводятся ? хрен разберешь, кто виноват, а у них там, наверху... А-а...

Еще раз махнул рукой и больше уже ничего не говорил. Купил потом, в отличие от всех остальных, бравших снопами, только "Правду". Даже "Огонька" проклятого, которого на Карабасовский центральный в городе киоск выделяли всего (целых!) десять штук, не взял. И Карабасов мельком подумал, что с этим партийцем (в том, что тот ? партиец, причем не позже, чем с 36-го, Карабасов почему-то был твердо уверен) он мог бы поговорить. Просто поговорить, даже без водки, которая стояла в холодильнике, имелась, но ? без нее: одними чистыми словами, без трухи газетной, одну правду, ничего кроме правды, про жизнь, которая была-была и стала вдруг совсем другой, то есть, считай, уже прошла и больше не будет... Hо лысый дал подрасчет, "пятак", и у Карабасова не нашлось повода даже рта раскрыть, что можно было бы сделать, давая сдачу. И тот ушел, сунув на ходу "Правду" в левый внутренний карман пиджака, за лацкан с брежневским значком, который Карабасов простил ему за услышанное. И осталась у Карабасова только сказанная тем фраза, тоже про жизнь, но лишь про сегодняшнюю, идущую сейчас, теперь, будь оно неладно, хотя и так бывало... Да нет, даже в войну было лучше. В войну тоже было горько, но, во-первых, тогда дело делали реальное, трудное и... да-да, кровавое, а, во-вторых, разговорчики такие, как сейчас, про политику, если и случались, то были короткими: раз-два и дело ? в трибунал, где уже и не разговаривали вовсе, а только делали дело, хотя... Hу конечно, конечно: с ошибками. Hо было не до ошибок, в счет была только Победа, которую они выстрадали, "за ценой не постояв", отстояли и потом много раз, вплоть до сейчас, отстаивали. И так и должно быть, и так будет всегда, пока они ? хотя бы один из них ? живы. А вот о том, что будет потом, Карабасов не знал. Теперь уже ? не знал, хотя всё равно верил в свое.

Он просто торговал газетами, шестидесятидевятилетний Карабасов, бывший..., бывший..., бывший..., нынешний пенсионер-киоскер собственного значения. Два года уж как нынешний.

Газеты расходились сразу, и Карабасов не знал: огорчаться этому (да радоваться же: глаза ему не мозолят кипами своими!) или радоваться (да какая ж радость ? зло сплошное, что такое сегодня не только публикуют, но и берут нарасхват, как бананы какие-нибудь или карамель "Мечта"). Hо как ни относись, а после обеда в ближайшем к киоску кафе сидел он в пустой своей стеклянной скворечне на фоне какого-нибудь сильно выцветшего и теперь уже не синеющего, а голубеющего сзади на полке "Ашхабада", журнала без скандалов и разоблачений, неизвестно как и на кой сюда, в подмосковное Лучино, поставляемого. Сидел и вяло приторговывал разве что конвертами да талонами на транспорт.

Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке