Взгляды полковника

Тема

---------------------------------------------

Ги де Мопассан

— Честное слово, — сказал полковник Лапорт, — я старик, у меня подагра, ноги гнутся не лучше, чем придорожные столбы, но прикажи мне женщина, хорошенькая женщина, пролезть в игольное ушко, и я, наверно, проскочу сквозь него, как клоун через обруч. Таким я и умру: это в крови. Я — поседелый дамский угодник, ветеран старой школы. Стоит мне увидеть женщину, хорошенькую, разумеется, как во мне вся кровь закипает, понятно?

Впрочем, господа, все мы, французы, на этот счет одним миром мазаны. Несмотря ни на что, мы остались рыцарями, паладинами любви и удачи, раз уж упразднен господь бог, у которого мы состояли лейб-гвардейцами.

Поверьте, ничто не вытеснит женщину из нашего сердца. Она тут — тут и останется. Мы любим ее, будем ее любить, будем совершать ради нее все мыслимые безумства, пока Францию не сотрут с карты Европы. Но если даже это случится, французы все равно не переведутся.

Я, например, чувствую себя способным на что угодно, когда на меня смотрит хорошенькая женщина. Черт возьми! Ощущая на себе ее взгляд, этот дьявольский взгляд, который вливает огонь вам в жилы, я хочу сам кг знаю чего — драться, куролесить, ломать мебель, лишь бы доказать, что я самый сильный, смелый, отчаянный и самоотверженный мужчина на свете.

И я не исключение, о нет! Клянусь головой, такова вся французская армия! Там, где дело идет о женщине, хорошенькой женщине, мы все — от рядового до генерала — лезем на рожон и сражаемся до конца. Вспомните, на что сумела поднять нас Жанна д'Арк. И держу пари: если бы под Седаном, после ранения маршала Мак-Магона, командование приняла женщина, хорошенькая женщина, мы бы прорвали прусские линии и — провалиться мне на месте! — выпили за ее здоровье из неприятельских пушек.

Не Трошю, а святая Женевьева — вот кто был нужен Парижу.

Мне вспоминается одна история времен войны: она доказывает, что в присутствии женщины мы способны на все Я был тогда капитаном, только капитаном, и командовал разведывательным отрядом, который отступал по территории, уже занятой пруссаками. Окруженные, затравленные, измученные, одичавшие, мы падали от голода и переутомления.

Нам нужно было до утра выйти к Бару-на-Тене, иначе нас настигли бы, взяли в кольцо и уничтожили. Сам не понимаю, как нам удавалось так долго избегать подобной участи. Итак, нам предстоял ночной марш в двенадцать миль по снегу и в метель, да еще на пустое брюхо. Я думал: «Конец! Моим бедным ребятам ни за что не дойти».

Мы не ели целые сутки. Весь день мы прятались в сарае, прижавшись друг к другу для согрева, и, не в силах ни говорить, ни шевелиться, спали тревожным, прерывистым сном, сном людей, сломленных усталостью.

К пяти стемнело, землю окутала сероватая снежная мгла. Я растолкал своих. Многие не хотели вставать: оцепенев от холода и чрезмерного напряжения, они не могли двигаться и едва держались на ногах.

Перед нами простиралась равнина, голая, бескрайная, проклятая равнина, а снег валил, не переставая. Завеса белых хлопьев все падала и падала, накрывая местность тяжелым, плотным, мерзлым саваном, этаким ледяным пуховиком. Казалось, близится конец света.

— Выступаем, ребята!

Солдаты поглядывали на белую пыль, сыпавшуюся с неба, и весь вид их говорил: «Баста! Подохнуть можно и здесь!» Я вытащил револьвер:

— Первому, кто отстанет, — пуля!

И они двинулись, но еле-еле: каждый шаг давался им с трудом.

Я выслал четырех человек в дозор, метров на триста вперед; позади, сбившись в кучу, нарушая строй и не держа ногу, плелись остальные. Самых крепких я поставил в хвост колонны, приказав подбадривать отстающих.., штыком в спину.

Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке