Жизнь, по слухам, одна! (48 стр.)

Тема

– Я их быстренько постирала, а потом пришлось сушку включить, иначе они бы до завтра сохли! Ну, теперь, конечно, их придется выбросить, но до своей гостиницы ты, в принципе, доехать сможешь.

– Спасибо.

Старательно не глядя в направлении ванны, в которой он сидел, Катя пристроила брюки на вешалку для полотенец, потом подумала и переложила их в плетеное кресло, стоявшее перед зеркалом. И, кажется, даже какую-то пылинку смахнула.

Она чувствовала себя очень неловко, и это было очень понятно.

– Ты сможешь сам вылезти или тебе помочь?

– А что, уже надо вылезать?

– Глеб, ты сидишь здесь почти час. Это большая нагрузка на сердце, тем более что тебя… ты плохо себя чувствуешь!

– Я не плохо себя чувствую! Меня просто избили, как щенка, – поправил Глеб скрипучим голосом.

В горячей воде боль как будто отпустила, спряталась, дала ему некоторую передышку. Невесомое разогретое тело немного успокоилось, но, исходя из своего опыта, Глеб точно знал, что, как только он выберется из ванны, боль, как старая подруга, вернется в ребра, бока и череп и не отпустит уже долго. Если повезет, он промается несколько дней. Если не слишком повезет – несколько недель.

– Вылезай, а? – помолчав, попросила Катя. – Так долго нельзя сидеть.

– Хорошо.

– Что – хорошо?

– Я вылезаю, и так долго сидеть нельзя.

– Тебе помочь?

Конечно, нужно отказаться. Еще не хватает, чтобы она волокла его, голого, из ванны! Впрочем, она уже волокла его в машину, потом в квартиру, потом снимала с него носки, потому что сам он никак не мог нагнуться. Она снимала с него носки, а он смотрел на ее спину – синенький свитерок немного задрался, обнажив полоску бледной кожи, и какие-то кружевца виднелись из-под джинсового ремня, и Глеб поначалу рассматривал эти кружевца, а потом устыдился.

В конце концов, он раненый боец, да не просто раненый, а проигравший бой вчистую, так сказать, потерпевший сокрушительное поражение, чему она была свидетельницей! И ему было стыдно, что он проиграл, а она видела его после поражения, как бы глупо это ни звучало.

И еще – он знал ее, когда ей было двенадцать лет, и они вместе рассматривали муравья, свесившись со скамейки и сосредоточенно сопя, и крошили ему булку, и заклеивали Катину коленку, и все это не позволяло ему рассматривать ее голую спину, а тем более завлекательные кружевца!..

– Глеб, тебе помочь или сам выберешься?

Конечно, нужно отказаться!.. Но он понятия не имеет, выберется сам или нет! Никто не бил его уже много лет, и он позабыл, как это бывает. И сейчас не знает, послушается его тело или подведет.

Чертов таможенный чиновник, я тебе устрою красивую встречу двух закадычных друзей!..

Глеб заворочался в воде, как морж. Немного пены выплеснулось на пол, на беленький коврик с какими-то оборками, постеленный возле ванны, и Глеб виновато посмотрел на Катю.

– Ничего, – тут же сказала она. – Ты, главное, вылезай, а я потом все уберу.

– Если сам не справлюсь, я тебя позову, – сказал он сердито.

Ему не нравилась ее готовность ухаживать за ним. Он чувствовал себя униженным. Да и вообще за ним никогда в жизни никто не ухаживал, и он понятия не имеет, что нужно делать в ответ на ухаживания! Благодарить? Кланяться? Не замечать?

Катя моментально выскочила из ванной и дверь за собой прикрыла, так, чтобы он не сомневался – она не подсматривает.

Кое-как, помогая себе руками, он вытащил себя из ванны и вынужден был какое-то время постоять, держась рукой за стену. От горячей воды, а может, от побоев, в голове шумело и в глазах все как-то странно плыло.

Вода текла с него на коврик с оборочками, и, переступив босыми ногами, Глеб подумал, что все в этой огромной ванной с окном, плетеными креслами, старинным торшером, со штучками на мраморном столике под зеркалом какое-то очень женское, пожалуй даже девичье. Никакого присутствия мужа здесь не ощущалось, хотя в фарфоровом китайском стаканчике стояли две зубные щетки и на вешалке висел полосатый халат, явно мужской.

Странное дело. Или они давно не живут вместе?..

…Вроде живут, она же тогда, в гостинице, говорила что-то маловразумительное, мол, этот самый муж хочет ее убить из-за этой самой квартиры, и прижимала к сердцу портфельчик, а Глеб стоял над ней и с каждой секундой злился все больше.

Он ушел бы от нее и ее портфельчика, если бы мог. Но он никогда не мог оставить ее пропадать, он должен был мчаться, спасать, тащить ее в укромное место и там ухаживать за ней – коленку заклеивать, к примеру.

Впрочем, в этот раз роли изменились. Спасением занималась она. Если бы он тогда, в гостинице, ушел от нее, не оставив номер своего телефона, если бы она не стала ему звонить, если бы не помчалась на выручку, еще неизвестно, чем бы кончилось дело!

– Да брось ты, – сам себе сказал Глеб Звоницкий. – Все известно. Ты бы там до сих пор лежал, под тем кустом!

Ну, таможенный чиновник, устрою я тебе «Танец с саблями» композитора Арама Хачатуряна!..

– Глеб, – пропищала Катя из-за двери. – Ты как там? Жив?

– Да.

– Тебе помочь?

Опершись ладонями о мраморный столик со штучками, Глеб некоторое время подышал открытым ртом, чтобы ребра приладились друг к другу. На глаза ему все время лезли две зубные щетки в стаканчике.

Итак, значит, муж, который хочет ее убить, – не выдумка. А подругу, между прочим, уже убили.

Какая-то ерунда. Ерунда какая-то.

Надеть брюки он не смог, конечно. Погружаться в мужнин халат тоже было выше его сил. Запакованный новый халат остался где-то в гостиной. Кряхтя, Глеб нагнулся – ребра цеплялись друг за друга и не давали дышать, – поднял с пола полотенце и замотал в него некоторое количество собственного тела. Как мог, так и замотал.

В голове стучало, и этот стук мешал ему думать.

– Глеб, ты там как? Не упал?

– Нет.

– Что? Я не слышу!

Он распахнул дверь ванной, чуть не ударив ее по носу.

– Господи, какой ты красный! Тебе бы полежать. Давай, я тебя провожу на диван, а?

И она взяла его под руку. Он был весь мокрый, от жары и от усилий, которых теперь требовало каждое, даже самое незамысловатое движение, и то, что она ладонью чувствует, какой он мокрый, было ему неприятно.

Пристроив его на диван, она куда-то убежала и через некоторое время вернулась с подносиком. На подносике был стакан и запотевшая бутылка зеленого стекла.

– Это минеральная вода, – объяснила Катя Мухина. – Холодная. Тебе, наверное, пить хочется.

Колючая холодная вода полилась ему в горло, остужая горящие огнем внутренности, и сразу стало немного легче.

Вдруг оказалось, что за окнами уже темнеет, осенние глухие питерские сумерки вплотную прижимаются к окну, с которого откинута легкая занавеска.

– Может, ты хочешь есть?

– Кать, ты говорила, что твой муж хочет тебя убить из-за квартиры. Ты это выдумала или он тебе угрожал реально?

У нее изменилось лицо. Глеб, который смотрел на Катю очень внимательно, увидел это мгновение. Она ухаживала за ним, приносила брюки, подносик и стаканчик, и это была одна Катя. Как только он спросил про мужа, эта Катя исчезла и вернулась та, которую он видел на диване в гостинице, – втянувшая голову в плечи, беспокойная, даже как будто немного сумасшедшая от беспокойства. И глаза у нее изменились, стали какие-то… блуждающие.

– Я… это сейчас совершенно неважно, Глеб. Важно, что Ниночку убили, и ты должен мне помочь. Я тебя искала, чтобы ты помог, потому что я одна не справлюсь, а Ниночка не может… я должна… я не могу ее бросить, понимаешь?..

Она и заговорила как та Катя, казавшаяся немного сумасшедшей.

– Катя. Сядь.

Она посмотрела на него.

– Сядь и поговори со мной спокойно.

– Я спокойна. Я совершенно спокойна.

– Я вижу.

Преодолевая боль в ребрах, Глеб потянулся, взял ее за руку, подтащил к дивану и усадил рядом с собой. Она покорно села.

– Расскажи мне про своего мужа. Где он сейчас?

Она пожала плечами.

– Ты не знаешь?

– Наверное, на работе. У него есть какая-то работа, и он время от времени на нее ходит. Он художник, ты знаешь?

– Он живет здесь, с тобой?

– Иногда живет, а иногда нет.

– Что это значит?

Катя вздохнула протяжно.

– У него есть Илона. Я ее несколько раз видела. Она такая… яркая. Однажды он с ней в отпуск полетел, а я думала, что он со мной полетит, понимаешь? Я ему на работу позвонила, и мне сказали, что он уехал. Я зачем-то помчалась в аэропорт и увидела их там. Это давно было, несколько лет назад. Понимаешь, мы так долго собирались в этот отпуск, и папа за все заплатил, а Генка поехал, но не со мной. Я тогда хотела его убить. Не он меня, а я его, потому что это было невыносимо. Я смотрела на них и думала, что мне ничего не остается делать, только убить его!

– Ну? А потом?

– А потом папа погиб, и мамы не стало, и я… Короче, Генка разводиться не хочет. А я его… боюсь! Папа так составил документы, что квартира переходит в мою собственность только через несколько лет. То есть она как бы моя, но одновременно я не могу ничего с ней сделать. В ней можно жить, но нельзя ни продать, ни поделить, понимаешь? А если мы разведемся, Генка не получит ничего! Папа думал, что так будет лучше, на всякий случай, мало ли что в жизни бывает. Он мне всегда говорил – не горюй, дочка, прорвемся! Куда он собирался прорываться? Ему всегда казалось, что меня надо защищать, что я слабая и глупенькая, вот он и защищал, как мог. Он думал, что все предусмотрел, только одного он не предусмотрел… ну, того, что его убьют.

Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке