Последний поклон (повесть в рассказах) (162 стр.)

Тема

Тут же все с готовностью подхватили песню и потащились по дороге в косогор. Лишь инвалид разорялся еще возле речки: "Смерть фашистам-оккупантам! Гр-р-рами захватчика н-на месте! Десантники пленных не бер-р-рут!.."

Помню ясно еще один момент: кто-то подал мысль забраться на Караульный бык, чтобы обозреть с высоты родные просторы, за которые так люто все мы сражались, и чтоб я, как Стенька Разин, крикнул с утеса в честь Победы что-нибудь складное. Но бабы, опять же бабы! - разве они понимают воспарение мужицкой души?! - "Сорветесь ишшо к язвам с утеса-то!" - сказали и никуда нас не пустили.

Очнулся я на низенькой сарайке, в прошлогоднем ломком сене, под односкатной амбарной крышей, прогретой пуще русской печки. Всего меня сеном искололо, потому что с половика-подстилки, с подушки я скатился. В волосьях, совсем еще мало отросших, в ушах и в носу щекотало от сенной трухи, позывало на чих, каяться перед людьми и Богом хотелось, либо укрыться в леса навсегда, в крайности, хоть на ту сторону реки, спрятаться у бабушки Катерины Петровны - она даст хорошую баню, выволочку сделает и, глядишь, легче жить на свете станет.

И еще хотелось пить.

Я прислушался: внизу, под крутым яром, курлыкала, бурлила, плескалась как ни в чем не бывало речка Караулка. "Э-эх-хо-хо-о-о-о-о!" - вырвалось из моей груди многоступенчатым вздохом.

Я спустился вниз, на землю, по углу сарая, а спустившись, заметил лестницу, прислоненную к стене. "Допировался, - презирая себя, сказал я, - по углам уж лазить начал! Скоро по потолку пойду…"

Гряды в огороде истоптаны, спущены. Народу никакого не слышно и не видно. Я поплелся в распахнутую избушку.

Миша лежал на старой деревянной кровати, на голове его комком лепилось мокрое полотенце.

- Здорово живем! - сказал я, отыскивая взглядом Полину.

- Чё-а? - погибельно откликнулся Миша и пошевелил себя, тужась выдать шутку. -Плохо, Тереха, хило, Вавило, да?

- Мы чего-нибудь натворили?

- Да нет навроде. Гуляли! Хорошо гуляли. Драки не было.

"И то слава Богу!" Я смотрел на Мишу. Братан лежал, вытянув руки по швам. А я все смотрел, сам не знаю зачем? Надо было к речке идти, попить, умыться, но я сидел и смотрел. Миша вроде бы стоял по команде "смирно" и так вот, не меняя позы, упал на кровать спиной. За уши ему текло с мокрого полотенца. От полотенца падала тень на глубоко ввалившиеся, тускло мерцающие глаза. Кости скул, и без того крутые у нашей родовы, вовсе выперли наружу, щеки ввалились, под глазами, то и дело в бессилии закрывающимися, залегли желтые тени. Чахлая, засушливая бороденка взошла на лице братана. Заметил я: у пьяных людей борода скорее растет, и вообще лицо у человека во время пьянки быстро дичает, приходит в запустение.

Миша заглушенно стонал. Я не хотел воскрешать в памяти - кого он мне напоминает. Оно, воспоминание, само спазмою подкатывало к сердцу и оживало в моем оглушенном нутре. Миша походил на немца, убитого мною на войне! - вот отчего заранее болела память, от которой я открещивался, оттирал ее в сторону. Немца того, тотального, я по глупости лет, ходил глядеть после боя. "Отринь, отринь, Господи! - пытался я вспомнить одну из самых мощных бабушкиных молитв. Но где там! - голова тяжела и пуста. - И расточитесь врази Его!.." - скорее подогнал я конец молитвы. Неточный конец-то, скомканный, однако он все равно маленько успокаивал. Не очень-то еще вобрала меня и мучила тогда глубь, точнее, бездонье вопроса о смерти, и оттого сразу мне удалось думать о другом: "Расточатся вот врази, вытянет бабушка по хребту батогом - и сразу все расточатся! Мише, как главному сомустителю, тоже перепадет".

- Пропадаю к язвам! - завел Миша. - О-о-о-ой, матушки-и мои! О-о-ой, голубоньки мои. Ты-то как?

- Живой, - малярийно просвистел я губами, - пока…

- Ниче-о, ниче-о-о-о, - Миша сунул ком полотенца в чашку с водой, стоявшую на полу, и шлепнул его обратно на лоб. - П-о-оль-ка!.. - контуженно пропел он. - По-о-олька баканы потушит… в деревню после опохмелиться… рас… рас… старается… О-ох, матушки мои! О-ой, голубоньки мои! Кто это вино придумал?

- Люди. Кто ж еще?

- Оне, оне… Кы-ы-ышь, коршунье! - шмягнул он комом полотенца в куриц. Несушки беспечно разгуливали по избе, не считая за человека поверженного похмельем братана, раскрепощенно оправлялись где попало, нагло при этом кокотали, наращивая яйца. - Кы-ышь, - схватился Миша с кровати, забегал по избушке, замахал кулаками. На заду Мишиных кальсонишек цветочная заплата, давно не стриженные волосенки сосульками висели, уши сделались лопушистей и бледнее. Курицы базарно кудахтали, летая по избушке. Раздался звон, посыпались стекла лампового пузыря на стол, рухнула кринка с полки, заклубился крахмал или мука, луковая связка развязалась на печи, луковицы рассыпались по избушке, с окна упал цветок, обнажив клубком свитые коренья. Одна совсем уж шальная курица выхлестнула заслонку, в печь попала и закричала там человеческим голосом - в печи еще было горячо. Миша ринулся выручать курицу, но она сама из печи соколом вылетела, братана на пол опрокинула и приземлилась на угловик, где должна быть икона. Вместо иконы там стоял репродуктор и вазочка с древними своедельными цветочками, квитанции хранились, справки и всякие казенные бумаги. Репродуктор повис на проволоке, заговорил с испугу. Бумажки, сохлые вербы, три желтые рублевки и всякое добро разметала по избе курица, все продолжая орать панически. Другие хохлатки не отставали от нее, летали, разметая все, что можно разметать, базланили дружно, неуемно.

- Ну не курвы, а?! - чуть не плача, произнес Миша и, одним усилием преодолев удрученность, глянул на стену - ружья нет. Тогда он выхватил из подпечья кочергу, ринулся в схватку и одну курицу зацепил. - А-а, потаскушка! - издал вопль ликования братан. - Ты чё думала?! На меня уж какать можно, думала!.. - Голос Миши сошел на нет, укорным и несколько повинным сделался - курицу он не хотел убивать, он попугать ее хотел и вот такое дело получилось. Оплыл братан, кисет взялся искать, дрожащими руками цигарку крутил, но от первой же затяжки его замутило, он заплевал недокурок, прижал ладонь к груди и заполз обратно на кровать. - Поймали два тайменя, один с хрен, другой помене… - сглатывая воздух, толчками, будто рыба на берегу, молвил он. - Сдохнуть бы, токо разом.

Я хотел ему возразить - нечего, мол, попусту смерть намаливать, не предмет она для суесловия и шуточек, не видел ее близко, вот и брякаешь языком, но в это время появилась Полина.

- Вот дак нахозяевал хозяин! - обнаружив, какой разгром в избушке получается, всплеснула она руками. - Вот дак навел он порядок! - и мимоходом постукала Мишу кулаком по лбу: - Взяло кота поперек живота!

- А чё оне тут летают! - буркнул Миша. - Я их всех перестреляю! Похмелиться приплавила? - вздымая себя с кровати, будто со смертного одра, Мишка спускал ноги, стеная и ругаясь при этом, как пехотный генерал на позициях.

- Охотник какой! Куриц по избам стрелять. Иди в лес да и понужай рябчиков, копалух ли… Эко, эко!… Курчонку на божницу загнал. Одну вроде и насовсем зашиб - глаза закатила! Щипать придется. Ну, бес! Ну, бес! Хуже дитя! Нельзя одного оставлять, чего-нибудь да нагрезит, - выкладывая чего-то из мочальной сумки, жучила мужа Полина.

- Опохмелиться, спрашиваю, привезла?

- Я тя опохмелю! Я тя опохмелю! - выставив на стол бутылку, заткнутую бумажной пробкой, погрозила Полина кулаком Мише, а мне сказала: - Тебя баушка Катерина уже потеряла. - И снова к Мише: - Болит башка-то, болит? Так тебе и надо! Моей башке вот и болеть нековды - нет радости вечной, как печали бесконечной. Я тоже опохмелюся. А тебе вот! - показала она Мише кукиш. - Этот квас не про вас!

Братан отвернулся, обиженно засопел, сучок из стены выковыривать принялся. Я спустился в речку, и, когда, немного освеженный, вернулся в избу, все в ней было угоено, подметено. Миша сидел за столом, все еще в кальсонах и босой, но уже с ополоснутым лицом, причесанный. Полина налила щей со старой, перекисшей капустой, наполнила две граненые стопки, подумала, поглядела на мужа, потрясла головой сокрушенно, налила и третью:

- На уж, враг! Ради гостя! Будем живы, мужики! - Полина подмигнула нам, сделала вдох и выпила рюмку до дна. Мы последовали ее примеру. Я поверх самогонки хлебнул капустного рассола, потом за щи принялся. Выпив рюмашку, братан ткнул в соль вехоткой свернутые стебли черемши, пожевал, еще одну выпил и затряс головой так, будто водворял на место раскатившиеся детали.

- Не пей больше, - предостерегала его Полина. - Человека плавить. Баушка Катерина костерит нас.

- Ей чё, нашей баушке? Ей покостерить внуков дорогих - праздник! - оживленно сказал Миша, после чего набрал воздуху в грудь, глаза на меня вытарищил и пронзительно закричал: "Ах, пое-еди-им, кра-а-асо-о-от-ка, ката-а-а-а-аться-а-а! Да-авно й-я тибя-а-а-а ажи-да-а-а-ал…"

Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке