Дворянские гнезда (46 стр.)

Тема

Нина Молева - Дворянские гнезда

Фото репродукции картины К. Брюллова "Последний день Помпеи". 1830–1833 гг.

Рассказывая о семейных богатствах, Ю. П. Литта писал когда-то брату: "У моей жены много владений в России, в Малороссии, в разных польских губерниях. Границы только одного имения – того, в котором мы сейчас находимся, – протянулись на триста шестьдесят тысяч верст. Они заняты бескрайними рощами строевого леса и плодородными пашнями… На каждый ар пашни приходится от шести до восьми голов крупного рогатого скота. Это вам даст представление о размерах наших владений. Урожай в хорошие годы – сам двенадцатый или четырнадцатый".

Жене на 25-летие их свадьбы Литта подарил жемчужную диадему стоимостью в 250 тысяч, а в виде "новогоднего сюрприза" – драгоценности, принадлежавшие ранее казненной французской королеве Марии Антуанетте. "Только я, – заявлял он, – во всей империи могу производить подобные расходы, платить наличными, и только я во всей империи могу похвастаться тем, что никому не должен ни одного гроша".

Современники нет-нет да вспоминали о внешнем сходстве Юлии Павловны с Юлием Помпеевичем, как называли в России Литта. Графиня выглядела настоящей итальянкой. Говорили и о сходстве характеров: графиня отличалась той же открытостью, душевной щедростью и преданностью.

"Мой дружка Бришка… Люблю тебя более, чем изъяснить умею, обнимаю тебя и до гроба буду тебе душевно привержена", – из письма "божественной Юлии" Карлу Брюллову, ее "Бришке".

Графиня Самойлова не оставляет Брюллова во время его работы над "Последним днем Помпеи". В благодарность за творческое озарение любимого графиня берет на себя заботу о дочери композитора Паччини – крошечной Амацилии и его племяннице Джо-ванне Паччини, которая была старше двоюродной сестры на восемь лет. Обе они были удочерены Юлией Павловной и по сей день продолжают "жить" в Москве, в Государственной Третьяковской галерее, на великолепном холсте Брюллова "Всадница": Джованна в виде амазонки и Амацилия – маленькая сияющая девочка, выбежавшая ей навстречу из дворца-виллы Литта.

В доме "божественной Юлии" Брюллов попадает в общество самых знаменитых современных поэтов, художников, музыкантов. Постоянными гостями графини были Россини, Беллини, Доницетти, артисты оперного театра "Ла Скала", наши поэты и писатели В. А. Жуковский, И. С. Тургенев, Ф. И. Тютчев, С. Ф. Щедрин.

И, окруженная таким блестящим созвездием, она продолжает из года в год писать своему "Бришке": "Я поручаю себя твоей дружбе, которая для меня более чем драгоценна, и повторяю тебе, что никто в мире не восхищается тобою и не любит тебя так, как твоя верная подруга Юлия Самойлова".

Оба молодые, свободные, не связанные семейными обязательствами – и одинокие. Вопрос брака не возникал. Никогда. Трудно гадать о причинах. Верно только то, что Брюллов неоднократно повторял ближайшим приятелям, что никогда и ни на каких условиях не согласится пользоваться деньгами женщины. Тем более бесконечно любимой. Тем более бесконечно богатой. Именно богатство проложило между ними роковую черту, и Юлия Павловна с полным уважением относилась к чувству собственного достоинства любимого.

Наконец "Последний день Помпеи" закончен, и картина начинает свое триумфальное шествие сначала по городам Италии, начиная с Милана. Потом во Франции, вплоть до залов Лувра. Заказавший картину А. Н. Демидов преподносит ее Николаю I. Как собственность императора, она должна занять место в Эрмитаже, но переносится в залы Академии художеств, чтобы с ней могли познакомиться толпы восторженных зрителей. Николай I, как собственностью, распоряжается и судьбой художника. Совершавшему поездку по Греции и Малой Азии Брюллову предлагается, не заезжая в Италию, вернуться в Петербург, чтобы приступить к преподаванию в Академии художеств.

Вскоре Брюллову приходится пережить еще одно унижение. Академия художеств присваивает ему за картину звание профессора, а император отменяет решение академического Совета и делает его всего лишь почетным вольным общником. Звание, дававшееся для проформы, и то, как правило, меценатам. Позже Брюллов станет профессором, но по решению Николая I – способ лишний раз подчеркнуть беспомощность и бесправие Академии художеств.

Николай I берет на себя роль руководителя прославленного мастера: какие сюжеты ему следует брать для картин, чьи портреты писать. Брюллов отчаянно сопротивляется, хотя понимает безвыходность своего положения. Поездка в Италию становится недостижимой мечтой: разрешение на нее целиком зависит от императора.

Художник делает попытку создать семью, и этот шаг становится для него роковым. Семнадцатилетняя Эмилия Карлотта Катарина Тимм, дочь рижского бургомистра, представляется без памяти влюбленной в художника, но сразу после свадьбы выясняется, что у нее связь с одним из близких родственников, которую она и не собирается прерывать.

Брюллов сразу же начинает думать о разводе, но его тесть слишком влиятельное лицо, чтобы дать проявиться правде. Все обвинения со стороны петербургского общества обрушиваются на художника. У Брюллова возникают неприятности и в Академии художеств. И именно в это время из Италии специально приезжает Юлия Павловна. Она полностью оправдывает слова своих писем: "Скажи мне, где живешь и кого любишь?… Целую тебя и верно буду писать тебе часто, ибо для меня есть счастие с тобой беседовать хотя бы пером". Тогда же Брюллов пишет один из самых лучших портретов, который сам называл "маскарадом жизни", – Ю. П. Самойлова с Джованной Паччини и служанкой-эфиопкой, выходящая из бального зала. К сожалению, картина ныне находится в одном из частных собраний США. Зато другой портрет – в маскарадном костюме – в Русском музее. "Божественную Юлию", представленную кистью Брюллова, имел в виду Н. В. Гоголь в своей статье "Последний день Помпеи": "Женщина его блещет, но она не женщина Рафаэля, с тонкими, незаметными, ангельскими чертами, – она женщина страстная, сверкающая, южная, италианская во всей красоте полудня, мощная, крепкая, пылающая всей роскошью страсти, всем могуществом красоты, – прекрасная как женщина". И еще – "исполненная прекрасно-гордых движений".

Вот только правы ли были эти гордые и независимые люди, принимая решение не соединять своих судеб?

Шесть лет тянулся бракоразводный процесс Брюллова – только в 1841 году он смог вернуть себе свободу. Но уже успел сделать свое дело психологический прессинг: Карл Брюллов заболевает. Становится очевидным, что только итальянский воздух может поддержать его силы. Тем не менее императорского разрешения приходится ждать до… апреля 1849 года.

Но достаточно оказаться художнику в Италии, как его догоняет предписание вице-президента Академии художеств "очистить для его кабинета мою мастерскую". Брюллов вынужден просить своего старого товарища "поспешить перемещением всех вещей, в ней находившихся, в другие комнаты, т. е. картину неоконченную "Псков" свернуть, также и другие портреты: г-жи Самойловой, Шишмаревых и проч. и уложить их наверх в кухне, которая находится против моей квартиры через коридор".

Брюллов предвидит, что и над кухней его работы не найдут себе пристанища, и просит того же товарища: "Картин же не раздавать никому и даже не показывать и держать свернутыми; я надеюсь, что у тебя в милом домике найдется место для всего моего хлама…"

Не сложилась личная жизнь и у графини. За время жизни художника в России она вышла замуж за известного врача, доктора Перри, и вскоре его похоронила.

Карла Брюллова не стало 11 июня 1851 года. Незадолго до отъезда из России он сказал: "Я жил так, чтобы прожить на свете только 40 лет. Вместо 40 я прожил 50 лет, следовательно, украл у вечности 10 лет и не имею права жаловаться на судьбу. Мою жизнь можно уподобить свече, которую жгли с двух концов и посередине держали калеными щипцами…"

А "божественной Юлии" предстоял еще один брак – с герцогом де… Короче – с тем, кто стал прообразом виконта де Бражелона в трилогии о мушкетерах Александра Дюма. Но среди множества встреч и впечатлений, то объединявших, то разъединявших графиню и ее "Бришку", есть один уголок, к которому оба привязываются навсегда, – Москва, Большая Никитская, дом Брюса (№ 14), в котором происходило чествование "великого Карла". "Милый, несравненный мой Бришка, я снова побывала у Брюса. Конечно, дом мал для храма твоего искусства, но зато весь еще полон восторгами о твоем таланте и таким останется навсегда. Если бы ты был рядом! Люблю, люблю, люблю!"

Московские годы Багрова-внука

Сивцев Вражек, 30. У этого дома долгая и до сих пор не до конца проявленная история. Одна из московских квартир Сергея Тимофеевича Аксакова – единственная, несущая памятную доску. Ныне филиал Государственного Литературного музея. И хотя написано о московском жилье аксаковской семьи немало – широк и интересен круг связанных с писателем лиц, – сведения об этом доме в тех редких справочниках, которые вспоминают о нем, по существу, не выходят за рамки скупых строк мемориальной доски. С. Т. Аксаков жил здесь в 1849-м, но в начале того же года его семья снимала дом № 25 по Сивцеву Вражку, а с ноября дом № 9 по соседнему Филипповскому переулку, и это не считая летнего пребывания в Абрамцеве.

Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке