Александр Твардовский

---------------------------------------------

Крон Александр

Александр Твардовский

Александр Александрович Крон

Александр Твардовский

Воспоминания о сверстниках

К фронтовому разведчику Эммануилу Казакевичу литературная слава пришла уже после войны, к Ольге Берггольц несколько раньше - в годы блокады. Принадлежа по возрасту к нашему поколению, Александр Твардовский казался старше, до войны он был широко известен, А.А.Фадеев говорил о нем, как о надежде советской русской поэзии. Однако в мою жизнь поэзия Твардовского вошла поздно - в военные годы. В перечне писателей, награжденных в 1939 году орденом Ленина, имя Твардовского мне мало что говорило, и "Страну Муравию" я прочитал позже "Теркина".

О том, что значил Василий Теркин в жизни воюющего народа, написано много, и мне не хочется повторять общеизвестные истины. Скажу только, что, работая в военной газете, я особенно ясно ощущал потребность читателей именно в таком литературном герое - друге и собеседнике, мудреце и забавнике, выразителе мыслей и чувств солдатской массы. В редкой солдатской или матросской газете у Теркина не было близких родственников, а то и однофамильцев. Не помню точно, когда в осажденный Ленинград пришли первые главы "Теркина", помню только силу впечатления. То, что Теркин Твардовского на несколько голов выше своих собратьев, было очевидно и тогда, но еще не все понимали, что это не просто удача, а литературное событие, что в сутолоке походной жизни родился типический герой. В нашей "оперативной группе писателей" при Политуправлении Балтийского флота это поняли сразу. Вспоминаю свой разговор с писателями-балтийцами А.И.Зониным и А.К.Тарасенковым. "Как вы думаете, ребята, - сказал Тарасенков, - это останется? (сам он в этом не сомневался". "Похоже, что да, - сказал я. Теркин - это не прием, а самобытный характер. Что-то в нем есть от Тиля Уленшпигеля". "Для Тиля он, пожалуй, слишком целомудрен, - сказал Зонин. - А в общем, я с вами согласен".

После войны я перечитал все, написанное Твардовским, и постепенно он стал одним из самых близких и душевно необходимых мне поэтов. Но к личному знакомству не стремился. Несмотря на то, что друживший с Твардовским Казакевич отзывался о нем, как о человеке редкого ума и при некоторой капризности характера очень благородном, меня не покидала некоторая скованность и даже нечто вроде предубеждения. В замкнутости моего сверстника Твардовского, столь резко контрастировавшей с открытой приветливой манерой Фадеева, было что-то настораживающее.

Наше формальное знакомство состоялось года через два после войны. Мы оба занимались изучением классиков марксизма "по индивидуальному плану" и на кружки не ходили. Но однажды нас "индивидуалов" все-таки собрали вместе, чтоб обсудить последние решения о колхозном строительстве. Один из выступавших долго распространялся о проводившемся в то время вручении правлениям колхозов актов о навечном закреплении земель; по его мнению, это мероприятие разом решало все проблемы. Твардовский слушал молча и вдруг взорвался: "Акты - вещь хорошая, только на кой леший какой-нибудь тетке Дарье эти ваши грамоты? За образами что ли хранить? Болтаем по старинке о мужицкой тяге к своей землице, о собственнических инстинктах, а того не замечаем, что мужик вообще отвыкает от земли и тетка Дарья давно уже мечтает не о землице, а о твердой зарплате, как у городской работницы, чтоб было на что жить и растить детей". По тем временам это было очень смело, но говорил Александр Трифонович так страстно, убежденно и с таким очевидным знанием дела, что никто не решился с ним спорить.

Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке