Отвага (3 стр.)

Тема

В скандинавской мифологии был такой герой по имени Ангрим и по прозвищу Берсеркер (Медвежья шкура), внук восьмирукого Старкадра и красавицы Альфильды, обладавшей сверхчеловеческой силой и одержимой неистовой, яростной жаждой битв. От своей супруги, дочери Свафурлама, он имел двенадцать сыновей, отличавшихся такими же качествами. Они тоже получили прозвище Берсеркеры. И такое же прозвище норманны, наводившие своими набегами тысячу лет назад ужас на многие страны Европы — от Британии до Италии, — стали давать самым отважным своим воинам, которые первыми кидались в гущу битвы.

Берсеркеры считали особой доблестью сражаться без панциря и шлема, в одной лишь рубахе из медвежьей или волчьей шкуры, а то и вовсе обнаженными до пояса. Выхватив меч или боевой топор, они приходили в исступление и, нисколько не заботясь о собственной жизни, с грозным боевым кличем рубили всех подряд, кто подвернется под руку, так что от них в ужасе разбегались враги. Это был верх почета, когда викинга (витязя) называли берсеркером.

К такому воину относился с особым уважением сам конунг (князь). Но звание берсеркера надо было завоевать личной отвагой и подтверждать его презрением к смерти в каждом бою.

Правда, надо оговориться, что берсеркерам было довольно легко презирать в равной степени и жизнь и смерть. Напротив, для них было как раз очень соблазнительным пасть именно на поле битвы. Дело в том, что согласно скандинавской мифологии у верховного бога Одина для павших на поле боя в отличие от прочих смертных (за исключением, разумеется, конунгов, их сыновей и дочерей) есть специальный чертог — Валгалла (Чертог павших), где вечно блаженствуют те, кому посчастливилось отправиться туда прямо с места схватки. Блаженствуют, естественно, по-норманнски: с утра развлекаются поединками, а в полдень раны заживают сами собой, и герои под председательством Одина усаживаются за пиршественные столы, причем им прислуживают валькирии — бессмертные девы чудной красоты. Да и на поле боя не надо особенно заботиться о своей судьбе и о судьбе сражения: валькирии, которые незримо носятся в золотом вооружении над сражающимися, сами определяют, кто победит и кто погибнет, кто сгинет бесследно как трус, а кого они унесут с собой в Валгаллу как достойного такой чести.

Надо оговориться также, что подобная отвага могла давать действенные результаты только, когда викинг налетал на викинга или на таких же варваров, как они. Но если бы берсеркеры напали, скажем, на древнегреческую фалангу, появившуюся и исчезнувшую задолго до их появления, то им бы не поздоровилось. В фаланге стояли несколькими рядами плечом к плечу гоплиты — тяжело вооруженные воины с длинными копьями и короткими мечами. Они были не трусливее норманнов, но действовали в отличие от них как единая слаженная боевая машина. Гоплит отбивал своим копьем нацеленное на него копье врага, а сосед добивал его, и они принимались за следующего. Таким образом греки разбили намного превосходившие их численно персидские армии, а Александр Македонский дошел до Индии, всюду одерживая победы, хотя в армиях его врагов было гораздо больше лично столь же отважных воинов.

Древние римляне разделили фалангу на несколько более маневренных манипул и заменили длинное копье тяжелым коротким пилумом. Но идея «коллективной боевой машины» осталась. Сойдясь с врагом, римляне вонзали свои пилумы в щиты противников, и те вынуждены были сбрасывать их с руки. А там в дело шли короткие мечи и римские легионеры добивали врагов, опять-таки подстраховывая друг друга. Так они завоевали почти весь известный им мир, и только внутреннее разложение, порожденное рабовладением, привело к гибели Римскую империю.

Конечно, было бы упрощением представлять дело таким образом, будто древние греки и римляне одерживали победы только потому, что воины действовали совместно, помогая друг другу. Нет, такая взаимопомощь была лишь одной из сторон более высокого уровня военного искусства, включавшего в себя и продуманную стратегию — план войны, и блестящее оперативное искусство — умение собрать в кулак свои силы и ударить по слабому месту противника, вызвав панику и бегство всей его армии. Здесь мы хотим лишь подчеркнуть, что в бою одной личной смелости мало, нужно еще и умение, и искусство, и военная наука, и хладнокровие, и многое другое. И все это органически подкрепляет личную смелость, сливается в понятие воинской отваги не просто как безрассудного риска, а как смелого, умного решения, продиктованного долгом, честью, достоинством воина.

Вы что же, думаете, Багратион шел на верное самоубийство впереди своих солдат, не обнажив даже шпаги? Да и что могли бы сделать шпаги князя Андрея и капитана Тимохина против штыка первого встретившегося французского гренадера? Нет, все трое были уверены, что их солдаты не дадут им пасть от руки врага. А солдаты, в свою очередь, видели бесстрашие командиров, и ярче разгорался в них огонь отваги. В рукопашных боях это особенно важно.

Это только в операх да в некоторых кинофильмах при звоне мечей герои клянутся друг другу в верности, оплакивают погибшего товарища, обращаются к зрителям с прочувствованным монологом. В реальной битве такие схватки могут возобновляться многократно и длиться хоть целый день с утра до ночи: были случаи, когда на протяжении дня десяток или даже более атак сменялся десятком контратак, и каждая завершалась врукопашную. Но сама по себе каждая рукопашная схватка длится считанные минуты, а то и секунды. Слишком велико у всех напряжение нервов, чтобы фехтовать часами, «как в кино». Нечеловеческим усилием воли приходится подавлять отчаянный голос инстинкта, когда тот кричит: берегись, спасайся, беги, сейчас тебе вспорют живот! И если нет отваги, человеческий страх переходит в страх животный, когда разум выключается, когда действуют только инстинкты самосохранения, стадности, самоспасения любой ценой. И тогда паника. И тогда разгром. И тогда верная гибель. Даже если противник много слабее.

Не зря же сложена солдатская пословица: смелого пуля боится, смелого штык не берет! «Не боится» и «берет» обезумевшего от страха.

В одном из исторических фильмов Стенли Кубрика есть такой эпизод времен Семилетней войны середины XVIII века. Батальон английской пехоты в ярко-красных мундирах развернутым строем идет в штыковую атаку на французских стрелков. Мерно бьет барабан. Вьется впереди знамя. Солдаты старательно чеканят шаг. Все глаза — на знамя. По бокам шагают офицеры со шпагами в руках. Движется еще одна «живая военная машина». И сразу понимаешь, почему этих солдат годами муштровали держать строй несмотря ни на что, приучали бояться окрика офицера и палки капрала сильнее, чем пули и штыка противника. Сейчас полыхнет ружейный залп, повалится рядом сосед, а может, и ты сам зайдешься в крике со свинцом в груди. А там — несколько секунд штыковой схватки, и ты либо погонишь противника, либо погибнешь. Страшно! И если нет высокого морального стимула защитника родины (а сражались, по сути, наемники с той и другой стороны), то единственное средство сохранить мужество — не думать ни о чем, кроме того, чтобы не сбиться с ноги, не потерять из виду знамя, не вызвать окрик офицера. Ибо тогда — мгновенная паника, и всем конец. А тебя, если даже останешься в живых, забьют палками или расстреляют перед строем.

Если нет высокого морального стимула…

А если такой стимул есть, мы видим Отвагу, Ставшую Частицей Истории Народа. В русской истории, например, это подвиг отряда Евпатия Коловрата, который врубился в полчища хана Батыя, пошел на верную смерть, чтобы отомстить за разорение Родины. Подвиг Ивана Сусанина, который тоже пошел на верную смерть, чтобы погубить в непролазной лесной чаще войско захватчиков. Подвиг русских воинов на Бородинском поле в Отечественную войну 1812 года, стоявших насмерть против превосходившей их силами, непобедимой дотоле армии Наполеона и выстоявших, заложив основу победы уже после оставления Москвы, шесть недель спустя. Бесчисленные подвиги героев гражданской и Великой Отечественной войн.

Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке