Соединяющий души

Тема

Сологуб Федор

Федор Сологуб

Гармонов по своей крайней молодости еще не знал меры вещей и посещений, и приходил не вовремя, и не умел уйти вовремя. Наконец он почувствовал, что до одурения надоел Сонпольеву. Спохватился, что отвлек Сонпольева от работы. Вспомнил, что все время Сонпольев был с ним принужденно вежлив, а иногда прорывался резкими словечками.

Гармонов мучительно покраснел, словно под смуглою кожею его худощавых щек разлилось внезапное пламя. Нерешительно приподнялся было. Опять сел, заметив, что Сонпольев хочет сказать что-то. Сонпольев досадливо сказал, продолжая разговор:

- Надел маску! Что вы хотите этим сказать? Гармонов пробормотал смущенно:

Притворяется. Конечно, иногда приходится. Давая волю своему раздражению, Сонпольев говорил, не дослушав Гармонова:

- Что вы в этом понимаете! Что вы знаете о масках! Нет маски без соответствующей души. Нельзя надеть на лицо маску, не сочетав своей души с ее душою. Иначе маска свалится.

Сонпольев замолчал, и хмуро глядел перед собою. Не смотрел на Гармонова. Опять чувствовал к нему ту же, с первого знакомства, возникшую, странную ненависть. Постоянно старался скрыть эту ненависть под личиною большой ласковости, - усердно звал Гармонова к себе, хвалил всем его стихи, - и время от времени беспричинно говорил Гармонову злые, грубые слова, от которых застенчивый юноша краснел и сжимался. Ненадолго становилось жалко, а потом опять начинал ненавидеть его медлительность, считал его скрытным и хитрым.

Гармонов встал. Простился. Ушел. Сонпольев остался один. Было досадно, что помешали работать. Теперь уже не было того рабочего настроения. Мучила какая-то темная злоба. Незначительный, по-видимому, юноша Гармонов - что в нем в такой степени может вызывать раздражение? Большой рот, длинное лицо, очень смуглое - медлительные движения, тягучий голос - за всем этим чувствовалась какая-то двусмысленность и недоговоренность.

Сонпольев в досаде прошелся по кабинету. Остановился перед стеною. Заговорил.

В наши дни много есть людей, которые ведут долгие разговоры со стеною, - собеседник воистину интересный! И верный.

Сонпольев говорил:

- Так ненавидеть, так мучительно ненавидеть можно только то, что очень к нам близко. Но в чем же тайна этой дьявольской близости? Какой демон, и какими нечистыми чарами связал наши души? Столь несходные души! Мою, человека деятельной жизни, клонящейся к успокоению, и его душу, душу этого большеротого юнца, хитрого, как заговорщик, и медлительного, как трус. И почему в его характере такое странное наблюдается несоответствие с его наружностью? Кто выкрал из этого молокососа самую необходимую, самую лучшую часть его души?

Говорил тихо. Почти бормотал. Потом громко, досадуя, крикнул:

- Кто же сделал это? Человек или враг человека? И услышал странный ответ:

-Я.

Кто-то крикнул это слово резким, высоким голосом. Точно ржавая сталь прозвенела резко, но тускло. Сонпольев нервно дрогнул. Огляделся. Никого не было в комнате. Он сел в кресло, хмуро смотрел на стол, заваленный книгами и бумагами и ждал. Ждал чего-то. Стало жутко ожидание. Сказал громко:

- Ну, что же ты прячешься? Уж начал говорить, так явись. Скажи, что ты хочешь сказать. Что тебе надо сказать?

Прислушался. Так напряжены были нервы. Казалось, малейший шум потряс бы, как труба архангела.

И вдруг смех. Резкий, ржаво-металлический. Точно раскручивалась пружина заводной игрушки, и дрожала, и звенела в тихом безмолвии вечера. Сонпольев схватился ладонями за виски. Облокотился на стол. Прислушался. Смех затихал с механическою ровностью. Было ясно слышно, что он исходит откуда-то близко, как будто даже со стола.

Сонпольев ждал. Напряженными глазами смотрел на бронзовую чернильницу. Спросил насмешливо:

- Чернильная нежить, не твой ли это смех? Резкий голос, непохожий на темный говор призраков, отвечал с такою же насмешливостью:

- Нет, ты ошибаешься, и довольно неостроумно. Я - не чернильный. Разве ты не знаешь липкого голоса чернильных нежитей? Ты - плохой наблюдатель?

И опять смех - опять зазвенела, раскручиваясь, ржавая пружина.

Сонпольев сказал:

- Не знаю, кто ты - и как я могу это знать! Ведь я тебя не вижу. Только думаю, что и ты - такой же, как и вся ваша братия:

вы около нас постоянно, и все вы шныряете и наводите на нас тоску и иные злые чары, а на глаза нам не смеете показаться.

Пружинный голос ответил:

- Я-то затем и пришел, чтобы с тобою поговорить. Уж очень люблю я говорить с такими, как ты - с половинными.

Замолк, - и уже Сонпольев ждал смеха. Подумал: "Должно быть, он каждую свою фразу заливает этим гнусным хохотом".

И не ошибся. Странный посетитель в самом деле усвоил такую манеру разговора: поговорит несколько, и зальется ржаво-резким смехом. Казалось, что словами он заводит свою пружинку, и уже потом непременно должен расхохотать ее. И пока звучал, механически правильно затихая, смех, из-за чернильницы выдвинулся гость. Он был маленький - весь с головою и с ногами, ростом с безымянный палец. Серо-стального цвета. Из-за малых размеров и быстрых движений не понять было, тело ли это тускло поблескивает, или гладко пригнанная к телу одежда. Но во всяком случае, что-то гладкое, словно нарочно упрощенное. Туловище в виде тонкого боченка, в поясе пошире, в плечах и в тазу поуже. Руки и ноги равной длины и толщины и одинаково ловкие и гибкие, - казалось, что руки слишком длинны и толсты, а ноги несоразмерно коротки и тонки. Шея короткая. Лицо с ноготок. Ноги широко расставлены. Внизу туловища виднелось что-то в роде хвоста или толстой кишки. Такие же наросты были с боков, под локтями. Движения быстрые, ловкие, уверенные.

Уродец уселся на бронзовую перекладину чернильницы, сбросив ногою тростниковую вставку пера, чтобы поместиться поудобнее. Затих.

Сонпольев рассматривал его лицо. Худое, серое, гладкое. Маленькие, ярко блестящие глаза. Большой рот. Оттопыренные уши, островатые сверху.

Сидел, уцепившись за перекладину руками, как обезьяна. Сонпольев спросил:

- Любезный гость, что же ты мне скажешь? И в ответ зазвучал механически-ровный, неприятно-резкий, словно ржавый голосок:

- Человек с одною головою и с одною душою, вспомни свое прошлое - свое первоначальное прошлое тех древних дней, когда ты и он жили в одном теле.

И снова смех, сверлящий слух, резкий, звонкий.

Пока еще смех звучал, гость механически перекувырнулся, стал на руки, и Сонпольев увидел, что утолщенный предмет на месте хвоста был второю головою. Она ничем не отличалась, по-видимому, от первой. Малость ли размеров была тому причиною, или в самом деле обе головы ничем не отличались - только Сонпольев не нашел никакой разницы. Руки вывернулись как на шарнирах, и стали совсем, как ноги, и первая голова потускнела и спряталась между этими руками-ногами; то, что раньше казалось ногами, так же механически повернулось и двигалось, как настоящие руки.

С удивлением смотрел Сонпольев на своего странного гостя. Гость кривлялся и плясал. И когда наконец затих, постепенно смолкая, его смех, вторая голова заговорила:- Сколько у тебя душ, сколько сознании, знаешь ли ты это? Ты гордишься дивною дифференциацией твоих органов, - вот, думаешь ты, каждый член моего тела исполняет свои, строго определенные функции. Но, глупый человек, скажи мне, чем ты сохраняешь память о своих прежних переживаниях? В той же голове теснится весь твой и прижизненный, и пожизненный опыт. Ты мудришь и хитришь над и под порогом своего жалкого сознания - но беда твоя в том, что у тебя только одна голова.

Гость залился опять своим ржаво-звонким хохотом - и на этот раз хохотал особенно долго. Хохотал, и в то же время плясал. Кувыркался. Становился кверху одним боком, на одну руку и одну ногу - если еще можно было так различать его четыре конечности, - и они опять механически вывертывались и тогда обнаруживалось, что наросты на его боках - тоже головы. И каждая в свой черед говорила и хохотала. Гримасничала. Дразнила. Сонпольев крикнул в бешенстве:

Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке