Верочка (2 стр.)

Тема

Андрей еще покурил, поглядел на часы, проветрил номер, опять включил радио. Обрывок песни и: «…вы слушали передачу радиостанции «Юность». Редактор Алла Селикашвили, режиссер Вера Малышева». И снова – литовская программа. Все понятно. Вот и в Москве есть Вера. С уважаемой профессией – радиорежиссер. Наверняка счастливый человек, семейный и так далее. А если нет – дай бог ей счастья. И ей, и всем Верам. Гм, Надеждам и так далее.

Вот сейчас она постучится в дверь. Вот она стучится. Он идет навстречу. В темноте коридорчика – глупые обязательные слова, неживые объятия. Ну, тихо, ладно. Сели. Они сели. Стало очень ясно (ему, во всяком случае): сегодня в мире прекрасная погода. И еще: в эту минуту нигде, ни в одной точке земного шара никто никого не обижает, а про убийства, войны и говорить нечего.

Она сидит на литовском элегантном стульчике без спинки: прямая, даже нарочито, волосы – с ума сойти, те же самые, собранные в толстенную косу. Отсюда и выход из неловкого молчания.

– Вер, дай косичку потрогать,

– А что, такая же?

– С ума сойти…

– А что, у Таньки волосы похуже?

И, разрушая начисто реальность двадцати трех куда-то провалившихся лет разлуки, десятиклассница и волейболистка, красавица Верка расхохоталась так… Чтобы тут же раздался голос Валентины Васильевны, исторички: «Верочка и Колошин, выйдите в коридор, мы вам помеха, мы такие скушные»!

– У Таньки, может быть, все хуже или лучше. – Андрей тоже хохотал и затопал ногами, как в детстве. – Только я ее никогда не видел!

– Ты не видел Таньку?!

– Да! – Андрей внезапно помрачнел и надкусил губу. – Ты что – ничего не знаешь?

– А что с ней? – испугалась Вера.

– С ней – не знаю. Я говорю: разве ты не знаешь, что тебя обоврали, то есть меня обоврали; и никогда я с ней не дружил. Один раз по Ордынке шли в библиотеку, как соседи, а тебе уж наплели, Верочка…

– Господи, ты так спросил… Я думала – умерла…

– Кто?

– Танька…

– Слушай, мы не виделись двадцать три года, я ждал, ждал тебя, а ты все про Таньку.

Верочка снова засмеялась, потом встала. Ну, ни черта с ней не делается. У Андрея перехватило дыхание – так хорошо было смотреть, сидя на кушетке, снизу на нее.

– Как же тебя тут поселили, Андрюша, в нашем Вильнюсе? Позвольте обойти ваши хоромы. Город-то как?

– Красота…

– Правда? Замечательный город. Ты на улице Горького побывал?

– Красота… Да не видел я города, совсем нигде не бывал.

– А почему тогда «красота»? Да что ты все так смотришь?

– Даже если все жемчужины мировой и отечественной архитектуры соберутся здесь передо мной…

– Ерунду какую говоришь… – заранее негодовала она.

– …Вандомская колонна и Сан-Суси, Прадо и Бруклинский мост, Киевская лавра и краковский Вавель…

– Да что ты заладил! – Верочка села и повернулась к окну.

– …все это ничто по сравнению с тобой! Верка, я ведь не шучу. И больше того – я не волнуюсь. Я уже успокоился. Я ведь, милая моя, ученый малый, как сказал поэт, и я умею делать над собою индукцию с дедукцией. И теперь я спокоен. Знаешь, на каком выводе я успокоился?

– Андрюша, пойдем, я тебе Вильнюс покажу…

– Верочка, ты никуда не уйдешь, пока я не докажу тебе, что мы двадцать три года ходили в дураках!

– Это становится интересно. Только прости, милый, я должна домой звякнуть. Можно?

Пока она набирала свой номер, Андрей большими глазами, подперев голову рукой, следил за ее движениями. Как же я был глуп и щедр, думал уже немолодой десятиклассник. Значит, имея волшебное право на внимание и душу этой женщины, я пренебрег предназначением – единственно из рокового заблуждения мальчишки, что раз с такого везения началась жизнь, то не счесть мне алмазов в будущем! Вера, Верочка, я вымолю себе прощение, я сумею убедить… когда я так этого желаю, я сумею убедить тебя в том, что нам судьба была здесь увидеться. И все. И никогда мне уже не жить без тебя, не дышать.

– Алло, Валечка? Вы что – еще не сели за стол? А ну, дай папу! Женя, это что за дела? Да мало ли что, я же оставила весь ужин! От тебя только одно и требовалось – разогреть и проследить! Хорош папаня! Не надо мне объяснений! Один раз вышла из дому, школьный друг приехал, хотела его домой пригласить… Не желаю твоих объяснений, актрисам своим объясняй! Все! Обиделась, и ссора!

Вера повесила трубку, расстроенно покачала головой. Потом они некоторое время глядели друг на друга. Андрей, конечно, закурил. Какой же мужчина не закурит перед лицом опасности?

– Он у тебя, значит, актер?

– Режиссер. А ты разве не знал? Кинокартину «Я, капрал и другие» не видел? Ты же меня по фамилии разыскал. Фамилия, слава богу, – по всей стране…

– А-а, да. Колоссально. Ну, пошли, познакомишь. Детей много?

– Трое. Один раз из дому ушла, школьный друг приехал, а он детей покормить не может, представляешь? Ты жене своей помогаешь?

– Я-то? – Андрей насупился. – Первой жене я, честно скажу, не помогал. За то она и любила меня, но не в этом дело. Со второй было иначе, но там сильно вредила теща, и я бросил помогать… Ты, собственно, какую помощь имеешь в виду?

– Да ты что, Андрюша? Слушай, странный, побледнел, что ли, да. Андрей, пошли на улицу? Мы же ни о чем не поговорили.

– Верочка!

– Что, милый?

– А ведь я на тебе жениться решил. Знаешь, как решил – тихо, ие перебивай! – ни разу в жизни, оказывается, я ничего самостоятельно не решал. Ого, вот так открытие! Ни разу в жизни. Науку дробил, друзей находил, а то терял, семью за семьей проходил, как класс за классом, – думаю, народ со стороны тираном, деспотом меня обзывать должен… Сорок лет жизни. Нуль я, ого, нуль по линии собственных решений. Как, знаешь, оловянный солдатик. Вроде с ружьем, вроде мужик и вроде из металла – а на самом деле – игрушечка. Куда понесут лужи городские – хотите, в речку, хотите, в сток или в океан… В чужих руках или у судьбы в руках, как хочешь. Главное – и в науке шел за чьими-то толчками. Меня подтолкнут, я сделаю. «Хороший инженер» – значит, видимость инициативы. Подожди, Вера, я клятву сотворю. Вот не сойти мне с этого места: за сорок годочков, оказывается, впервые сам – САМ – решил. Сам задумал, и такое колотье началось! Еще бы, с непривычки. Оловянный солдатик с судьбой надумал поиграть, принцессу упропагандировать… Вер, а Вер!

– Что, милый?

Так сказала – просто и издалека. И опять шарик лопнул. В одиночку-то разве осилить?

– Гм-да… Ну, прости меня, дурня. Все правильно. Беру глупости назад.

…Андрей Колошин поглядел на часы. Шесть ровно. И где-то пробило колоколом – не то в ратуше, не то в другом соборе… Мечтатель недомечтал. Близость прихода Веры отняла призраков и прочую чушь. Взглянул на себя в зеркало. Удовольствия никому не доставил. Плюс поташнивало от перекура. Открыл оба окна и дверь. Сквозняк и надежда, что так быстрее втянется в эти сети… Ай, каблучки по коридору, сюда, сюда. Все забилось и смешалось. Парень встал.

– Можно? – Прочь уверенность, снова пятнадцать лет, как в кино. Вера захлопнула дверь. Подошла молча. Ну, ему точно пятнадцать, максимум – шестнадцать, но ей-то, ей… Секунда полной, кромешной тоски. Девочка стала дамой, каждая черточка удвоилась, и нету Лариной, нету ничего. Он смущенно улыбался, она грустно кивала. Но когда заговорила…

– Что же ты застыл, Андрейка, не узнаешь подругу?…Когда она заговорила, секунда тоски сошла на нет,

горячее брызнуло в мозг. А когда закрыла рот, Андрей обомлел – так красиво. Румянец, смешанный с летним загаром, нежные ямочки возле глаз – он их, самых главных, забыл!… Девочка исчезла, зато воцарилось прекрасное существо с влажными губами… Он взял ее руку. Глупо описывать, что это была за рука. Даже в случае гениального подбора слов окажется, что это – одна из тысяч ласковых женских ручек. А у Андрея было чувство первой такой ласки, первой такой кожи и такого тепла. Сначала шла Верочкина рука, а уже за нею – Наташи Ростовой, Бонасье, Бовари, Ольги Лариной и всех гениально описанных. Сама собой у взрослых, так и не присевших друзей родилась игра. Андрей зажмурится – Вера скривит рот. Андрей надует щеки – Вера по-детски сгримасничает. Андрей щелкнет языком – Вера откликнется по-иному. А вот иссякла дурацкая фантазия, и оба, как по команде, вздохнули. От этого стало безумно смешно, Верочка памятно захохотала, ямочки образовали целую дельту притоков и вся эта красота вбегала в уголки глаз, а оттуда навстречу – слезы. Без объявления войны и даже не отдав самому себе отчета, Андрей Колошин подчинил своим губам Верочкины слезы-смешинки, каждую ямку, лоб, волосы, шею и вдруг замер в миллиметре от Верочкиного рта. На протяжении долгого времени стояла тишина. Потом Вера приподняла голову с подушки и поискала глазами часы.

Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке