Мексиканские рассказы для писателей (2 стр.)

Тема

Открыв шкаф, Родригио вытаскивает из-под длинных платьев и пелерин Андре коробку с ее детскими книжками и игрушками. Интересно — а чем Андре увлекалась в детстве? Так — книжки Туве Янссон, плюшевые игрушки: мумми-тролли и снусмумрики в колпаках. Ага, здесь даже и плюшевый мяч есть неужели Андре в детстве играла в футбол? — вот будет о чем поговорить! Только очень жаль, что мяч Андре совершенно белый. На нем не собраны автографы Зидана, Рауля, Роберто Карлоса, Йерро, как на мячах у нас с Родригио. Мяч Андре совсем белый и чистенький, как будто арбитр только что вынес его под мышкой в центр поля. Так что нам вновь приходится начинать все сначала. Копаться в плюшевых игрушках и бусинках на нитках, выискивая сверкающие неподдельные слова и образы среди запыленного хлама.

И нельзя сказать, что Родригио любитель всех этих женских штучек, всех этих сюсюканий, иначе стали бы с ним дружить мы с Хорхито. И нельзя сказать, что он излишне сентиментален, просто, когда он прикасается к вещам Андре, все внутри него содрогается, и он прямо здесь, в длинном коридоре, готов разыграть корриду с плюшевым быком или футбольный матч с горбатой обезьянкой, лишь бы ударить наконец ногой по плюшевому мячу Андре.

Но не играть же мы сюда пришли, Родригио. Пора нам двигаться дальше. Должны же мы побольше узнать об Андре. Вперед, Родригио, на кухню, на кухню, к шкафам со всеми этими банками-склянками, коробками-торбами. Укроп, розмарин, эстрагон, шафран, кардамон, мускатный орех, душистый перец, гвоздика, мята, петрушка, тимьян, чабер, хмели-сунели. И самые полезные в хозяйстве соль и сахар. Хотя и непонятно, где соль, а где сахар и о чем думает Андре. Ведь белый цвет он и есть белый цвет. А новая страница она и есть новая страница — и приходится все начинать заново.

И зная это, Родригио опускает палец в банку с белым порошком, как я сейчас опускаю перо в чернильницу. Иногда я прибегаю к старым письменным принадлежностям, особенно когда пишу не об Андре и Родригио, а о Достоевском и Толстом, но сейчас, к сожалению, у меня на уме не Достоевский и Толстой, а Родригио, который вынимает палец из банки, нюхает, а потом и пробует на язык белый порошок — ну, дружище, это ты уже, мягко выражаясь, переборщил. Хотя я и сам сейчас готов понюхать и попробовать белый лист бумаги на вкус — а не вдохновит ли это меня?

Видите, от отсутствия нужных мыслей и слов я уже начал заговариваться, начал прибегать к недопустимым в литературе приемам. Мне просто необходима небольшая передышка-пауза. Не зная, что еще сказать, я плетусь за Родригио на кухню, ставлю на плиту чайник, оставляя в покое свой письменный стол. А все-таки мы сильно проголодались с Родригио от всех этих переживаний — не мешало бы взбодриться чашкой крепкого горячего кофе, особенно на кухне Андре, где наверняка есть ее любимый кофе, который она пьет по утрам, и где на полках стоят ее любимые кофейные чашечки, к которым она прикасалась губами. И где можно, сделав паузу, скушать Твикс — как, вам еще не надоела эта реклама? А мне так все уже порядком осточертело, но особенно мне осточертел своей нерешительностью этот Родригио. Неужели он и правда думает, что, пообщавшись с вещами Андре, он станет ближе к ней? Или он специально нарезает лимон все вокруг да около моей чашки, долго в раздумье бродит ложкой по белому дну белой чашечки Андре, забыв сыпануть туда растворимый кофе, — и все приходится предпринимать заново.

И чтобы с чего-то начать, как-то собраться с мыслями и с силой духа, мы ведем с Родригио задушевную беседу, заглатывая большими глотками горячий густой кофе и слова, разводясь с ним на кофе и на слова. Мы пытаемся разобраться в наших чувствах, пытаемся найти нужный подход и наилучшее решение. В общем, обычная мужская философия на тему сладкой парочки Андре и Родригио. И он, Родригио, изливает мне в чашку свою душу, забыв сыпануть туда еще и сахарку.

— Она такая особенная, — говорит он, — никто, кроме нее, меня не интересует. Я готов любоваться ею весь день, — и все в таком банальном роде.

И чтобы хоть как-то поддержать разговор, я вспоминаю о своей Урсоле.

— А кто такая Урсола? — спрашивает меня Родригио с загоревшимися глазами.

— А это тебя не касается, это уже совсем другая история, дружище.

— Да, блин, о чем я таком говорю? Мне ведь нужна только Андре.

— Точно, и ты должен добиться ее сегодня или никогда, — подбадриваю я Родригио, хлопая его по плечу, — иначе будешь потом жалеть всю жизнь, поверь мне, бывалому ловеласу.

— Но как мне к ней подступиться? — вздыхает Родригио.

— Запомни, дружище, больше всего об Андре тебе сможет рассказать ее спальня.

А спальня Андре — это уже не просто новая белая страница, это целое белое пятно в истории взаимоотношений Андре и Родригио. Вы только представьте себе огромную двуспальную тахту, застеленную белыми простынями, а на ней юную белокожую Андре в белой пижаме, в коротких белых штанишках. А еще побледневшее, сначала от страха, а потом и от волнения, лицо Андре.

— Зачем ты пришел? — побелев, вопрошает, оказавшись в погранично-пижамной ситуации, Андре.

Тут уж Родригио приходится подбирать нужные слова о любви самому потому что я пас. И еще эта ее вздернутая в яростном недоумении бровь. Ну же, погладь ее большим пальцем, дружище, только и могу я дать совет исподтишка.

— Если пришел заняться со мной любовью, — не дождавшись ответа Родригио, восклицает Андре, — то давай снимай свои портки!

И это говорила ему она, его ненаглядная Андре, так похожая своей красотой если уж не на непорочно зачавшую донну-мадонну, то наверняка на непорочно зачавшую Бритни Спирс.

— Давай лучше поговорим, Андре, — смущенно предлагает Родригио, — мне это сегодня больше по душе.

И нельзя сказать, что Родригио такой забывчивый — забыл, зачем пришел, и нельзя подумать, что он, не заблудившись в стенах огромного дома, запутался в своих мыслях и желаниях, когда увидел полуобнаженную Андре так близко. Просто он очень засмущался: как и все влюбленные юноши, он, оторвавшись от реальности, витал в облаках. И хотел затащить Андре вовсе не в постель, а поближе к себе — то есть опять же на небеса. Ведь разве влюбленные юноши не склонны идеализировать своих избранниц и романтизировать отношения с ними? Хотя эти избранницы в конце, а иногда и вначале предлагают свою постель. Которая такая белая-белая, пушистая-пушистая. И никак не вяжется в голове Родригио с сексом. Отчего лицо Андре еще больше побледнело, теперь уже от возмущения — мол, зачем тогда ты пришел?..

— Чтобы поговорить, — с ничего не понимающим видом дурачка произнес наш герой.

И они проболтали всю ночь. Говорил в основном Родригио, пытаясь все-таки объяснить, зачем он пришел, говорил неуклюже и часто повторяясь о том, как они играли в футбол с Хорхито, и о том, как он однажды упал в лужу, поскользнувшись на мяче, когда впервые увидел девочку в белом воскресном платье, представляешь, Андре… Будто ей это интересно. Он говорил и говорил, пока под самое утро совершенно изнеможенная и недовольная от усталости Андре, некрасиво зевнув, не сказала:

— Какой же ты все-таки, Родригио, занудный.

— Но я вовсе не об этом хотел сказать… — спохватился было Родригио.

— Ничего не знаю, — сказала Андре. — Я буду спать, а ты лучше уходи домой. — И повернулась к нему белой спиной.

Так Родриго не успел сказать самого главного — о своей любви, а может быть, и не решился, не нашел нужных слов для Андре, как когда-то не нашел их я для Урсолы.

Я не нахожу их и сейчас, чтобы передать через Родригио и Андре Урсоле. И нельзя сказать, что у нас с Родригио страх перед белым листом, самим по себе. Просто белый лист у нас ассоциируется с возмущенным бледным лицом Урсолы-Андре. И с бледными стенами дома, откуда мы с ним хотели побыстрее выбраться.

И прошу вас, не судите строго моего Родригио, как не судите строго и меня самого за то, что я так долго тянул эту историю за нос, так и не приведя ее к сексу. Когда Родриго тем утром выбрался на улицу, огромные хлопья сырого весеннего снега обрушились ему ни с того ни с сего на голову. Хлопья такие большие и белые — аж глаза заломило от этой белизны.

Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке