Весенние лужи

Тема

Биленкин Дмитрий Александрович

Дмитрий Биленкин

Жизнь - это ожидание. Ждут все, всегда и всего, начиная с первых капель материнского молока и кончая последней надеждой на исцеление. А меж этим такое обилие всякого, что давно сосчитаны звезды нашей Галактики - и до сих пор нет ответа, сколькими желаниями обременены наши души.

Чудо на этой ярмарке ожиданий - товар особый и неприметный. Кто упомянет о нем наряду с любовью, успехом и даже удовольствием от бифштекса? Но если вглядеться, то вера в чудо, желание чуда постоянны в нас: вдруг, ну а вдруг... Правда, с возрастом копится разочарование. Где они, эти всеозаряющие, невероятные, с неба падающие подарки судьбы? Не считать же чудом шальной выигрыш в какой-нибудь лотерее! Вообще, оглядев историю нашего рода, сможет ли кто-нибудь назвать пусть одно, самое крохотное, зато несомненное чудо?

Странно все-таки устроен мир... В нас теплится неизбывная жажда чуда, законы природы оставляют им место (вплоть до разрешения холодной воде самопроизвольно вскипеть в обычном графине), а подлинные, беспримесные чудеса, судя по всему, не случаются, ибо та же вода еще ни разу не воспользовалась своим правом беспричинно взбурлить на глазах изумленной публики, да и по канонам теории вероятностей столь нечаянная игра ее молекул возможна лишь во временных пределах существования Вселенной, то есть практически нигде и никогда, хотя, с другой стороны, среднестатистически воде дозволено сбрендить таким образом в любой миг и в любом месте. Хоть в этом графине!

Смешней и обидней всего, если при этом в комнате никого не окажется...

А если и окажется?

Наша история вам, конечно, известна, о ней упоминается даже в учебниках. Но я расскажу о том, что не попало в научные публикации. И не только потому, что здесь много личного и эмоционального, а то и другое изгоняется из научных сообщений с тем же рвением, с каким в старину изгоняли нечистую силу. Нет, дело не только в этом...

Задание у нас тогда было самое обычное: возле звезды, имеющей в силу своей незначительности лишь порядковый номер, надлежало смонтировать очередную вакуум-станцию. И заодно обследовать одну тамошнюю планетку, что могло скрасить рутину и даже возвести нас на пьедестал первопроходцев, если бы не два обстоятельства: во-первых, планета более всего походила на обледенелый булыжник, а во-вторых, ее, хотя и бегло, уже обследовали.

Впрочем, мы и не гнались за лаврами. Изречение "Чудес не бывает!" давно стало ходовым в нашей компании, а приучил к нему Василенко, у которого бутерброд всегда падал маслом вниз, что побуждало его, качая головой и подергивая вислый чумацкий ус, бранить "закон мировой подлости". Так и привилось. Чудес не бывает! Мы поминали это заклинание, разыскивая всякие куда-то подевавшиеся мелочи, которые "вот только что, не успел отвернуться, были на месте", употребляли его, когда что-то не должное ломаться ломалось и еще во множестве других случаев, то есть почти каждодневно. Что за жизнь, если вдуматься: у меня десятки раз отлетали пуговицы и, заметьте, всегда некстати, и хоть бы одна пришилась сама собой! Нет, наш мир устроен настолько бездарно, что само собой осуществляется лишь плохое, поэтому жить здесь трудно, а созидать - тем более.

Хотя тем больше чести. Не с богами сражаешься - с поломками борешься, пыль изгоняешь, второму началу термодинамики противостоишь. Лишь творческое созидание удерживает жизнь от растекания болотом, где хорошо одним только подонкам, и то лишь до тех пор, пока им есть на ком паразитировать, пока они всех творящих не передушили. Правда, столь известный философ, как Ирма Бреннер, утверждает - и многие женщины с ней согласны, - что труднее всего просто жить, и как раз по этой причине мужчины рвутся прочь от семейного очага ко всяким там звездам и поют дифирамбы творчеству. Не знаю, не знаю, в молодости я, конечно же, счел это мнение отрыжкой консерватизма, теперь я не столь категоричен...

Простите! Я заболтался, это, должно быть, старческое уже. Все-все, перехожу к делу.

Пока мы возились с главным предприятием, то есть с вакуум-станцией, работа шла как надо, без срывов и неожиданностей. Техника она техника и есть: что автомобили клепать, что наши межзвездные станции ладить - были бы опыт и мастерство, остальное приложится. Все поначалу и далее шло гладко, хотя и несколько однообразно, ибо планета, повторяю, более всего напоминала обледенелый булыжник, неизвестно зачем кружащийся в пустоте и космическом мраке. Самое удручающее, что на этой оледенелости некогда плескались океаны и, судя по палеонтологическим находкам, бурлила жизнь. Но это было примерно миллиард лет назад, а ныне глаз видел лишь камень да лед, лед да камень. Чаще всего спокойное, уныло прозрачное, словно простерилизованное небо, морозы, хуже чем антарктические, ощущения безотрадности - я понимаю первооткрывателей, которые даже не потрудились как-нибудь назвать эту планету.

Верно, однако, замечено, что во всякой ночи есть свет и в любой пустыне найдется оазис. Вечная, вот уже миллиард лет длящаяся на этой планете зима раз в год сменялась близ экватора робким подобием весны, и мы это время застали. Пригревало, в скалах стучала капель, их карнизы обрастали хрустально звенящими сосульками. Весна, так похожая на земную! Трудно было смотреть на нее равнодушно. Время пробуждения, время надежд, но каких? На этой планете ничто не могло сбыться, весна здесь никогда не могла перейти в лето, даже ручьи не успевали окрепнуть, ибо за мартом тут был неизбежен декабрь; что печальней такой обреченной, ни для кого, ни для чего весны? Даже Бхопал, наш капитан, чувствовал это несоответствие, хотя там, где он родился и жил, всегда стояло лето. И невольно припоминалось, что если наша планета хоть раз оденется в снежный саван, то этот покров уже никогда не сойдет и на Земле станет так же мертвенно, как здесь...

И все-таки в этой обреченной весне была своя щемящая прелесть. Стояли погожие дни, слабенькое чужое солнце светило и пригревало, как наше мартовское, такое, знаете, задумчивое, легкой дымкой неба подернутое. И так же звенела капель. И ярок белый повсюду снег. И дремотно голубели прозрачные лужи. Иные разливались широко и покойно. Стоишь на берегу такого озерца - ни ветерка, ни морщинки на водной глади, и черт знает что переворачивается в душе!

Весна...

Время нас, как всегда, ограничивало, ритм был жесткий, иначе в работе, тем более на краю света, нельзя. И все же мы поддались обаянию этой грустной весны. Только так можно объяснить, что в тот день мы с Василенко задержались на берегу обширнейшей лужи и, как последние рамапитеки, просто-напросто созерцали природу окрест, то есть немножечко изменяли своему долгу. Ученый-созерцатель! Похлеще разве что "монтажник-созерцатель", а мы, пожалуй, в большей степени были инженерами и рабочими, чем учеными, ибо, напомню, главным нашим заданием считалось не дообследование никому в общем-то не нужной планетки, а установка вакуум-станции. И все же в тот раз мы надолго впали в праздность, чего, правда, лишь с роботами не бывает... Забыв о времени, мы топтались на берегу протаявшего озерца, млели среди спокойствия и безмятежности, стояли, будто завороженные чуть колышущимся отражением солнца в воде, платиновым оттуда светом и нечаянным, скупым, как ласка, припеком лучей чужого светила.

Говорят, вот с этого, то есть созерцания, вся наука и начиналась когда-то. Но, честное слово, ничего натурфилософского в наших головах тогда не было, мы просто стояли, щурясь на водную гладь, и наслаждались чужой скоротечной весной.

И вдруг увидели это...

Непотревоженную гладь лужи прочертила слабенькая, углом расходящаяся волна.

Всего-навсего! Каждый из нас сотни раз видел такие волны, ведь их оставляет все движущееся по поверхности, будь то жук-плавунец или катер. Но здесь нечему было двигаться, вот в чем штука...

Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке