Осуждение Сократа (3 стр.)

Тема

Мудрец не ошибся: Великий хулитель сидел, прислонившись к широкому стволу. В козьей пастушеской шкуре, с ярко-зеленым венком из петрушки, он напоминал подгулявшего сатира. Глиняная фляжка с вином стояла у его ног.

— Кажется, моего друга уже смочил Вакх! — насмешливо промолвил Сократ, кладя ладони на палку.

Горбун разлепил тяжелые веки.

— А-а, Сократ! Здравствуй, здравствуй, Учитель! — захрипел он обрадованно. Не глядя, подхватил свою фляжку: — Во здравие Сократа!

— Благодаря тебе Сократ здоров как никогда!

Великий хулитель усмехнулся, прильнул к глиняному сосцу, словно изголодавшийся бычок.

— Фу! Божественное вино! — Горбун оторвал несколько листочков петрушки и положил их в рот. — Как можно не любить такое вино? В нем и радость, и глупость, и очень крепкий сон… Почему ты не пьешь, Учитель? Уж лучше пить вино, чем бросать зерна в бесплодный песок! — Херефонт покосился на пеструю толпу. — И ты наставляешь этих двуногих, Учитель? Честность! Благородство! Справедливость! Всюду невежество и разврат. Глиняным идолам верили больше, чем нашим раззолоченным богам! Что ты можешь сказать свиньям, уткнувшимся в корыта? Что-нибудь о скромности и умеренности? Говори, говори, простодушный Сократ! Чеши их прекраснейшими словами — они с удовольствием растянутся возле своих корыт. Только не бери слишком жесткую скребницу. Любое искреннее и смелое суждение они сочтут посягательством на государство и богов. Каково им слышать от тебя: «Моя царица — Философия». Для невежд царица — Невежество, а имена богов — порука безнаказанной расправы, с неугодными. У меня недоброе предчувствие, Сократ!

— Успокойся, дружище. Мой «Демонион» 1 не обещает близких бед.

Подошли двое любопытных, один круглолицый, приземистый, словно куль с зерном, другой, повыше, — осанистый, чернобородый. Этот чернобородый сразу же не понравился Херефонту. Все вызывало раздражение Великого хулителя: и как этот человек стоял — пряча руки за спиной, и как он смотрел — оценивающе, с прищуром, и даже голубая лента, окаймляющая его плащ.

— Ах, какие божественные лица! — глумливо воскликнул горбун. — Ты посмотри, Учитель!

Мудрец словно не слышал Великого хулителя. Он стоял, опустив голову и глядя туда, где выпирали из-под земли облупившиеся на сгибах корни Вечного платана. Горбатые корни подступали к ногам мудреца и сливались с ними, темными, натруженными, как у землепашца; казалось, этот старик, маленький, большелобый, связан с могучим деревом какой-то единой судьбой и мудрым долготерпением.

— Что же вы молчите, фиалковенчанные? — не унимался горбун. — Или ваши уста скреплены государственной печатью? Сорвите печати! Пролейте божественный елей!

— Я вижу, твой язык ковали на наковальне хулы, — медленно, без особой охоты заговорил чернобородый. — Ты бесчестишь великий город и его людей. Разве не у нас прекрасные храмы? Разве не мы ценим мудрость и добродетель? — Его глаза остро прищурились. — В другом государстве тебя давно бы четвертовали или сожгли в смоляном мешке!

— На кол… Сразу же на кол… — пробормотал толстяк и, оглянувшись по сторонам, испуганно умолк.

— Чем тебе не по душе наши нравы? — продолжал чернобородый. — Знаешь ли ты, какие нравы в Фессалии? Фессалийцы…

— Жалкий раб! — Херефонт вспыхнул, словно просмоленный факел. — Ты всегда найдешь эфиопа, который чернее тебя. Торопись на Пникс! Внимай лживым речам своего Фрасимаха! Я вижу, тебе по душе словесный пурпур. Фрасимах! — Пламя ярости, мигом перебросилось на первого человека в Стратегионе. — Раб лести и лжи! Глупец, забывший о смерти! Что он оставит родным Афинам? Пустую казну и неверие? Гору ненужных речей?

— Афина-Градодержица! — взмолился толстяк. — Так поносить великого человека!

— Великого? — жутким шепотом произнес Херефонт, и впечатлительный толстяк сразу съежился. — Ты говоришь: великого? А почему же ты не называл Фрасимаха великим, когда он был обыкновенным подьячим, а его отец торговал на рынке сырой мукой? — Для горбуна, жившего на Агоре, не существовало тайн. — Что же ты молчишь? Или мудрость и порядочность выдаются вместе с жезлом? Великий Фрасимах! У меня начинаются колики… И это ничтожество называет себя потомком Океана? Да этого великого не назначили бы раньше и разливальщиком вина!

— Что его слушать? Он сумасшедший! — сказал чернобородый.

— И пьяный! — оживляясь, поддержал толстяк.

— Цыц, воронье! — крикнул горбун и замахнулся фляжкой.

Парочка попятилась, скрылась в толпе. Только плевок чернобородого остался на белом камне. Великий хулитель запрокинул фляжку и, морщась, сделал несколько глотков. Он пил и старался не глядеть на Учителя.

— Кажется, ты пьешь сладкое хиосское? — спросил мудрец, подымая глаза.

— Да, ты не ошибся, Учитель!

— Почему же ты морщишься, как от уксуса?

— Уже осадок, Сократ! — Горбун вытер дрожащие губы. — Скоро покажется дно…

— А не кажется ли тебе — в твоем, сосуде одна горечь?

Великий хулитель промолчал, только провел рукою по горлу, словно его душила невидимая петля. Мудрец положил палку и узелок на землю, но садиться не стал; в его глазах, выпуклых, как у приморского краба, мелькнула веселая живинка. Сделав большой, не по росту шаг, Сократ склонился над Великим хулителем и стал с потешным старанием ощупывать его мышцы.

— Клянусь собакой, у тебя не мускулы, а лебяжий пух. Обязательно сходи в палестру и займись борьбой!

Херефонт фыркал, лениво отстраняясь. После припадка ярости, изнурившего его, он был не очень-то склонен к шуткам.

— У меня достаточно сил, Учитель! — натужно улыбаясь, проговорил Великий хулитель. — Я могу и сейчас разломить подкову.

— Возможно, ты и сильнее железа, — сказал мудрец. — Однако я видел своими глазами, как гнев положил тебя на обе лопатки. Гнев и раздражение — плохие спутники во владеньях Истины. — Сократ убрал руки с плеч Великого хулителя и направился к своему узелку.

— Отведай-ка это, несравненный победитель! — Сократ протянул пол-лепешки Великому хулителю. — Ксантиппа кланяется тебе.

— Ксантиппа? — переспросил горбун, неловко, обеими руками, принимая подарок.

— Похоже, ты удивлен?

— Как же не удивляться, Учитель? Говорят, она стала настоящей фурией!

— Не верь слухам, мой друг!

Горбун задумчиво погладил шершавую лепешку. Он всегда оттаивал сердцем и немного расстраивался, получая «подарки Ксантиппы». В эти минуты его ожесточенное лицо становилось по-детски мягким и доверчивым; казалось, он вспоминал о той, единственной и прекрасной, которая в снах и мечтах могла принадлежать только ему.

— Как она добра ко мне! — пробормотал горбун, пряча лепешку за пазуху.

— А ты знаешь, где другая половинка?

Мудрец сел и, беззлобно посмеиваясь, начал рассказ о злополучном мельнике. Солнечный зайчик, веселый и одинокий, резвился на его бороде.

Великий хулитель хрипел и трясся.

— Ах, Филонид! Бедный брат мой! — потешался горбун, размахивая фляжкой. — Мы так похожи с тобой! Ты ешь безо всякого аппетита, а я пью, не ощущая жажды!

И вдруг как-то внезапно, будто сговорившись, они замолчали, потупили головы. И так, в полном, отрешенном безмолвии, они сидели довольно долго, не замечая рыночного шума, и цикада названивала им в пыльных кустиках цикория.

Аполлодор, веселый, жизнерадостный, налетел синецветным вихрем.

— Что же вы торчите тут? Я обежал весь рынок…

— Ты прыгаешь, как осел, нажравшийся ячменя! — проворчал Великий хулитель. Юноша и бровью не повел. Он продолжал токовать восторженно и самозабвенно.

— Пойдемте же к рыбным рядам! Там, знаете, какие петушиные бои? Федон, Гермоген — они все там. Ждут. Да, Сократ, где мы сегодня собираемся? Опять у башмачника Симона? Ты знаешь — я совсем забыл! — вчера приехал Симмий из Элиды. Говорят, ученейший человек! Я сам его видел! На нем красные сапоги с золотыми пряжками. Удивительные сапоги, Сократ! Федон обещал свести его с тобой. Вот будет бой! Клянусь Двенадцатью богами, тебе придется нелегко, Сократ!

Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке

Популярные книги автора