Книга иллюзий

Тема

Пол Остер

У человека не одна жизнь. Он проживает много жизней, одну за другой, и в этом причина его несчастий.

Шатобриан

Глава 1

Все считали, что его уже нет в живых. В 1988 году, к моменту выхода моей книги, посвященной его фильмам, о Гекторе Манне не было ни слуху ни духу вот уже почти шестьдесят лет. Если не считать двух-трех историков да парочки помешанных на старых лентах киноманов, никто толком и не знал, что был такой на свете. «Всё или ничего», последняя из дюжины двухчастных комедий, сделанных им в конце эры немого кино, вышла на экраны 23 ноября 1928 года. Два месяца спустя, не попрощавшись с друзьями и коллегами, не оставив записки, не поделившись ни с кем своими планами, он вышел из дома, который снимал на Норт-Орэнж-драйв, и больше его не видели. Его синий «ДеСото» стоял в гараже; срок на аренду дома истекал только через три месяца; за ним не числилось никакой задолженности. Все было на месте – еда в холодильнике, виски в баре, одежда в спальне. Как написала «Лос-Анджелес геральд экспресс» от 18 января 1929 года, все выглядело так, будто он вышел прогуляться и сейчас вернется. Но он не вернулся. Гектор Манн исчез.

В течение нескольких лет после его исчезновения ходили разные истории и слухи по поводу того, что же с ним произошло, но все это было гаданием на кофейной гуще. Наиболее правдоподобные версии – самоубийство или жертва чьей-то грязной игры – невозможно было ни обосновать, ни опровергнуть, поскольку тело так и не было найдено. Прочие же версии были игрой воображения, попыткой выдать желаемое за действительное, найти романтическую подоплеку. Согласно одной, он вернулся в свою родную Аргентину и стал владельцем маленького провинциального цирка. По другой, он вступил в компартию и под вымышленным именем возглавлял профсоюз молочников в Ютике, штат Нью-Йорк. По третьей версии, он бродяжничал, став жертвой Великой депрессии. Будь Гектор настоящей звездой, страсти так и не улеглись бы. Он продолжал бы жить в легендах и со временем превратился бы в символическую фигуру из тех, что обретаются в сумеречной зоне коллективной памяти, воплощение молодости и надежды, а также дьявольских превратностей фортуны. Но ничего подобного не случилось: Гектор Манн только заявил о себе в Голливуде, когда карьера его оборвалась. Его талант раскрылся не сразу и не в полной мере, и он слишком недолго оставался на виду, чтобы все помнили, кем он был и на что был способен. Прошло несколько лет, и люди стали о нем забывать. К началу тридцатых Гектора можно было считать вымершей особью, и если в мире от него еще оставался какой-то след, то разве что в виде сноски в какой-нибудь малоизвестной книге, которую давно никто не открывал. Кино заговорило, и немые ленты прошлого померцали и забылись. Вместе с клоунами, пантомимами и юными обаяшками, отплясывающими под никому не слышный оркестр. Прошло-то всего ничего, а они уже воспринимались как что-то доисторическое, вроде диковинных животных, населявших землю еще в те времена, когда люди обитали в пещерах.

В своей книге я почти не касался жизни Гектора. «Безмолвный мир Гектора Манна» – это кинокритика, а не биография, и если я и упомянул какие-то мелкие факты, впрямую не связанные с профессией, то это было почерпнуто из общедоступных источников – киноэнциклопедий, мемуаров, голливудского фольклора. Я написал эту книгу, чтобы поделиться радостью от увиденного на экране. Жизнь Гектора была на периферии моих интересов, и отвлеченным рассуждениям на тему «Что с ним могло или не могло случиться» я предпочел подробный анализ его картин. С учетом того, что он родился в 1900-м и бесследно канул в 1929 году, мне и в голову не могло прийти, что Гектор Манн до сих пор жив. Покойники не вылезают из могил, а так долго прятаться, с моей точки зрения, мог только покойник.

В марте исполнилось одиннадцать лет с того дня, как книга вышла в издательстве Университета Пенсильвании. Через три месяца, вскоре после первых откликов в ежеквартальных киноизданиях и академических журналах, в моем почтовом ящике обнаружилось письмо. Конверт был большего формата и скорее квадратный, чем продолговатый, не из тех, что обычно продаются в магазинах, а бумага толстая, дорогая, так что первой моей мыслью было, что внутри лежит приглашение на свадьбу или извещение о рождении ребенка. Мое имя и адрес были выведены в центре элегантным витиеватым почерком. Он мог принадлежать если не профессиональному каллиграфу, то человеку, безусловно верившему в достоинства изящной словесности, человеку, воспитанному в старых традициях этикета и благовоспитанности. Марка была проштемпелевана в Альбукерке, Нью-Мексико, однако обратный адрес сзади на конверте говорил о том, что письмо написано в другом месте – если предположить, что такое место существует и название городка не выдумано. Эти две строчки выглядели так: Ранчо «Голубой камень», Тьерра-дель-Суэньо, Нью-Мексико. Вероятно, это название вызвало у меня улыбку, хотя точно не поручусь. Имя отправителя не было указано, и когда я вскрыл конверт, чтобы прочесть вложенную открытку, я уловил слабый запах духов, тончайшее дуновение лаванды.

Дорогой профессор Зиммер , писал автор. Гектор прочел вашу книгу и хотел бы с вами встретиться. Не соблаговолите ли вы нанести нам визит? Искренне ваша, Фрида Спеллинг (миссис Гектор Манн).

Я прочитал это шесть или семь раз. Затем отложил, отошел в другой конец комнаты, вернулся назад. Когда я снова взял в руки открытку, у меня не было уверенности, что на ней что-то написано. А если написано – что это те же слова. Я перечел ее еще шесть или семь раз и, так ничего и не уразумев, отмахнулся от нее как от плохой шутки. Секунды спустя мной овладели сомнения, и тут же я усомнился в своих сомнениях. Мысли сталкивались, и не успевала одна уничтожить другую, как возникала новая. Не придумав ничего лучшего, я сел в машину и отправился на почту. Все адреса в Америке есть в справочнике почтовых индексов, и если Тьерра-дель-Суэньо там не значится, я могу выбросить эту открытку и забыть о ней. Но она была. Я нашел ее в первом томе на странице 1933 между Тьерра-Амарилла и Тихерасом, узаконенный городок с почтовым отделением и собственным пятизначным индексом. Разумеется, это еще не означало, что письмо подлинное, однако внушало некое доверие, и к тому моменту, когда я вернулся домой, я уже понимал, что мне придется на него ответить. Таким посланием пренебречь нельзя. Если, прочитав подобное, вы не дадите себе труда ответить, вас всю жизнь будет мучить эта заноза.

Я не сохранил копию своего ответа, но помню, что написал его от руки и, стараясь быть предельно кратким, ограничился несколькими предложениями. Как-то само собой ответ вышел в стиле самого письма – сухо и невнятно. Было ощущение, что так я меньше подставляюсь, не выгляжу таким уж дураком в глазах того, кто затеял этот розыгрыш, – если это был розыгрыш. Мой ответ приблизительно звучал так:

Дорогая Фрида Спеллинг. Я был бы не прочь познакомиться с Гектором Манном. Но мне трудно допустить, что он жив. Насколько мне известно, он не появлялся на публике добрых пятьдесят лет. Не будете ли вы так любезны сообщить некоторые подробности? Искренне ваш, Дэвид Зиммер.

Всем нам, так или иначе, хочется верить в невозможное, и мы убеждаем себя, что чудеса иногда случаются. Я был автором единственной пока биографии Гектора Манна, и, наверно, можно понять того, кто посчитал, что я клюну на эту удочку – дескать, мой герой жив. Но клевать я не собирался. Так, во всяком случае, мне казалось. Моя книга родилась из глубокой скорби, но книга уже вышла, а скорбь осталась. Комедия, предмет моего исследования, была не более чем предлогом, своего рода лекарством, которое я глотал год с лишним без особой надежды притупить эту боль. До известной степени боль притупилась. Но Фрида Спеллинг (или тот, кто скрывался под этим именем) знать этого не могла. Она не могла знать, что 7 июня 1985 года, за неделю до десятой годовщины свадьбы, моя жена и два сына погибли в авиакатастрофе. Она могла обратить внимание на посвящение в книге (В память о Хелен, Тодде и Марко), но эти имена были для нее пустым звуком, а хоть бы она и догадалась об их значимости, ей было невдомек, что для автора с ними связано все, чем исчерпывается смысл жизни, – и когда тридцатишестилетняя Хелен, семилетний Тодд и четырехлетний Марко заживо сгорели, в нем тоже почти все выгорело.

Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке