Баллада о Ное

Тема

Щупов Андрей

АНДРЕЙ ЩУПОВ

Что видели звезды? Шляпки серебристых гвоздей, вбитых в черный бархат, море мглы, сосульчатый, подпоясанный снегом холод и, разумеется, одна другую. Еще, может быть, тараканов в виде комет, клопов и кусачих метеоритов. А что видел кот, восседающий на пестрой пирамидальной куче, навороченной поверх мусорного контейнера? Еще парочку таких же перспективных контейнеров рядом, желтоглазого собрата-конкурента вдали и выбегающих из подъезда помочиться красномордых гуляк в белых, выбившихся из брюк рубахах, в галстуках через плечо, в полосатых носках.

Звезды, как водится, молчали. Кот, внимающий ароматам кучи и того прокисшего, чем тянуло от подъезда, брезгливо фыркал. Гуляки не замечали ничего. Увлеченные вольной трусцой с третьего этажа вниз и обратно, они не без удовольствия смеялись над раскачивающимися вокруг домами и деревьями. Землетрясение в алкогольные пять-шесть баллов их ничуть не пугало.

Башенкин Ной Александрович не был исключением. Он тоже выбежал "подышать". Как все. Тем паче, что туалет заняла расстроенная дама. Она вовсю курила, копотью изгоняя из глаз соленую печаль, протяжно ширкала носом, на стук в дверь гнусаво отвечала "занято" и вновь надолго замолкала. Из-под дверей тянуло никотиновым туманом, кое-кто даже смело предположил, что дама там не одна, но Ною вникать в подобные нюансы не хотелось. Хотелось на волю, под опеку подслеповато моргающих звезд, на девственно северные заоконные газоны. Такая уж это была вечерника. И не затрудняя себя поиском родной обуви, мужчины шлепали по ступеням вниз, завершая нехитрый бартер: глоток прохладного воздуха в обмен на горечь закипающих желудков, на влагу лопающихся емкостей.

Справив нужду, Ной запрокинул голову. Не без усилия распахнул глаза, как не распахивал, должно быть, уже лет пятнадцать или двадцать. Аж заломило веки. Мимолетно припомнил, что в детстве подобное упражнение давалось ему значительно легче. То есть тогда он, видимо, этим только и занимался, заглатывая новое и неведомое, словно черная дыра. Мир усваивался порционно сладкими и шершавыми кусками. Для заглатывания требовались глаза - широко раскрытые, способные угадывать самые незначительные мелочи. Подобные глаза есть только у детей.

Башенкин смотрел вверх и видел, как кренится кирпичная стена дома, как неустойчиво покачивается свод. Ныли веки, пульсировало под темечком, и ему вдруг подумалось, что на самом деле он вовсе не на земле, а в глубоком колодце, и небо похоже на темный люк, перекрывший выход к свету и солнцу.

Стало совсем грустно. Открывать в тридцать с копейками немудреные истины вроде той, что мир - всего-навсего колодец, занятие не из веселых.

"Глупости, - успокоил себя Башенкин. - Просто я не тем закусывал. Не рыбой надо было, а пельмешками. Непременно пельмешками! Рыбные мысли совсем не те, что пельменные. Другая суть, иная стать. Скользкие, верткие, неудобоваримые, а зачем такие нужны человеку?" Он шагнул к дверям и, разумеется, поскользнулся. Наверное, на собственных рыбных мыслях. "Я совсем пьяный. Странно... - Ной ухватился за косяк и тяжело вздохнул. - А мыслю совсем как трезвый. Может, это неспроста? Может, я особенный?.."

Оплодотворенное зернышко лопнуло, выпростав проворный побег. Бамбуковым стремительным лучиком идея пошла прорастать в Ное, наполняя чем-то доселе непривычным - скорее приятным, нежели пугающим.

"Раз я не пьянею умом, - продолжал он рассуждать, - раз способен думать о глобальном - что-нибудь это, верно, значит. Ведь я - это я, а многие ли это понимают? В конце концов, я не просто я, я - Ной. А Ноев на Земле во все времена было негусто... Люди знают одного-единственного, а я... Я знаю двух единственных..."

Смех родился непроизвольно, и в унисон Ною тотчас рассмеялся выбравшийся подышать гость. Ной посмотрел на него снисходительно. Их веселили совершенно разные вещи.

* * *

На следующий день Башенкин стал подавать руку сугубо избирательно.

- Чего ты? - удивился Жорик, не главбух и не начальник, всего-навсего временный лаборант.

- Так, - Ной загадочно улыбнулся. Кивнув на повисшую в воздухе ладонь, туманно пояснил: - Спрячь, Жорик. До поры до времени.

С начальником получилось и вовсе просто. Тот сам никогда не подавал руки Ною. Но раньше как все обстояло: Ной готов был откликнуться, начальник же ограничивался сухим кивком. С сегодняшнего дня кивал уже Ной. И не подавал руки тоже Ной. Начальник кивал в ответ, но позиции тем не менее поменялись. Произошла рокировка, о которой сам начальник, может быть, и не подозревал, однако Ной знал о ней твердо.

"Никаких шуточек и никакого смеха!" - решил он, и уже через пару дней на него начали посматривать. Зависть, непонимание, удивление - ничего подобного еще не было, но все это уже начинало зарождаться. Ной торжествовал. Он вживался в странную роль, поражаясь, отчего раньше существовал иначе, как все, не отличаясь и не выделяясь.

- Какой-то ты стал странный, Башенкин, - признался ему инженер Паликов.

- А я и есть странный, - Ной безошибочно отыскал в пиджаке инженера неполадку, сурово ткнул пальцем в среднюю, провисшую на ниточке пуговицу. - А тут надо капроновой крепить. И обязательно крестиком.

- Капроновой? - изумился инженер.

- Именно!

Странные фразы, мутный смысл, двойственность! Это стало лозунгом, подобием девиза, выбитого на его мысленном щите. Когда придет время, появится и подоплека, и определенность, а пока...

- Милена, - говорил он, проходя мимо стола секретарши. - Цвет платины это убого.

- Что? - она окидывала себя взглядом, пытаясь определить, в каком месте она платиновая. - А почему?

- Платина - цвет свежеотлитого танка! - он отворачивался и уходил, оставляя за собой шлейф досады и недоумения.

Самое занятное, что он вдруг наткнулся на закон, не открытый даже прозорливым Карнеги. Нет глупых фраз, есть глупые интонации. Чушь, произнесенная уверенным баритоном, есть джокер, способный превращаться во что угодно. Оттого, надо думать, и жировали диктаторы всех времен и народов. Питаемые страхом людишки изыскивали мудрость в самом куцем лаконизме. Изыскивали по той простой причине, что произносил означенный лаконизм не буфетчик дядя Вася, а непременно какой-нибудь генерал или секретарь генеральского уровня - и произносил так, как должно произносить генералам: с напором, загадочно, скупо. Генералом Ной становиться не собирался, но каждый вечер он торжественно повторял собственному отражению в зеркале:

- Мне не надо быть кем-то, потому что я - уже я. Я - Ной! Самый настоящий Ной!

И детской припрыжкой вновь набегал беззвучный смех - благородный, как треск срываемого с песцовой шубы целлофана, торжествующий, как гармонь в руках деревенского ухаря. Ной Александрович засыпал под собственное взбулькивающее веселье, видел сны про себя и о себе, заряжаясь энергией от Вселенной, чтобы однажды вернуть все обратно единой слепящей вспышкой.

* * *

Результатом номер два (первым было изменившееся отношение сослуживцев) стало поселение у него на квартире аристократически бледной особы по имени Надя.

Так уж оно создано природой, что иные люди за версту чуют кумиров. Они спешат навстречу, молитвенно воздевая руки, с расстояния примеряясь, как поудобнее встать, с какой стороны и под каким углом. Заглядывая в рот, жаждут жизненного смысла, подставляя спину и шею, заранее умирают от сладкого бремени. Поклонники и фанаты, рабыни и слуги. Человек создан не для счастья, а для восторга. Счастье - для мирно жующих коров, трепетная восторженность - для гуманоидов! И потому всегда и везде требуется первое и непременное - ПРЕДМЕТ ОБОЖАНИЯ. Для Нади предметом обожания стал Ной.

- Надя и Ной. Два "Н", - выдохнула она, заикаясь, в их первую встречу.

Не произнося ни звука, он взял ее руку, развернул ладонью к глазам.

Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке

Популярные книги автора