В океане Тигрис

Тема

[1]

[2]

берди. Все, что мы делаем, о чем говорим и думаем в эти дни, так или иначе связано с ним.

Впервые я услышал о нем в феврале, в гостиничном номере. Посланец Тура был разочарован тем, что я уже что-то знаю, и рад тому, что знаю не все. Он с восторгом сообщал детали. «На сей раз не бальса! — восклицал швед. — Не папирус! Камыш!»

Потом, в Багдаде, по дороге сюда, я его впервые увидел. Стены ресторанчика были сплетены из плосковатых стеблей, уличные огни мерцали сквозь щели, а я среди похрустывания и шуршания пил чай из стаканчика, похожего на азербайджанские армулы, и будто плыл куда-то.

Еще через день, добравшись до здешних мест, я впервые взял камыш в руки.

Жилье Тура походило на плавни. Целые заросли высились над горшками и кувшинами — образцы срезанные, обломанные, заткнутые, сквозные, облитые битумом, снабженные бирками, извещающими, сколько дней данный экземпляр мокнет.

Мокли они стоя: пять сантиметров в воде, а полтора метра торчком, на весу.

— Ничего солома? — спросил Тур. Я удивился приземленности его тона.

Но назавтра и для меня легендарный берди оборотился тридцатью тоннами толстых сухих травин, подлежащих уминанию и трамбовке.

Солома забыла, что из нее тысячи лет назад строили морские суда. Мы возвращаем ей ее прошлое. Не без сопротивления с ее стороны.

Спину ломит, ладони горят, в ушах хруст и шорох.

Впрочем, возможно, это шуршат плоты на реке. Их путь ближний, будничный — к бумагоделательному комбинату, ниже по течению.

В НАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО

К весне пошли письма от Тура.

Деловые и взволнованные, с обязательной пометкой «конфиденциально», они обрушивали на меня уйму информации, большую часть которой я воспринимал формально.

Я не стал еще тем, кого Тур видел во мне. Он находился внутри идеи, я — снаружи. И нырять медлил. Боялся сглазить. Пребывал в ожидании.

Настал, однако, день, когда меня вызвал председатель Государственного комитета по телевидению и радиовещанию Сергей Георгиевич Лапин.

— Тут у нас документ… Документ был чудесен. Доверчиво и

восторженно, всячески стремясь убедить, Хейердал объяснял, что решил испытать мореходность лодки, сооруженной из месопотамского камыша по типу древних шумерских, и что без советского представительства, без меня в частности, интернациональному экипажу зарез.

— Как станем решать?

Я ответил, что предварительное согласие мной дано.

— Правильно, — кивнул Сергей Георгиевич. — Ведущему клуба кинопутешествий полезно набраться новых впечатлений. Пусть будет так.

ИЗ ВАГОНА В СЕДЛО

Лиха беда начало. Аналогичные письма Тура получил главный ученый секретарь Академии наук Георгий Константинович Скрябин и директор нашего института Олег Георгиевич Газенко — все они тоже сказали: «Пусть будет так». Хотя, естественно, вопрос решался не сразу.

Мне, в сущности, предстояло, как в ковбойских фильмах, перескочить из вагона в седло. А поезд шел с достаточной скоростью.

Он шел, между прочим, и в Канаду, на гору Логан, в лабораторию доктора Хаустона. Хаустон изучает воздействие гипоксии — кислородного голодания — на живой организм: тема, близкая мне еще с антарктической зимовки. Интересная работа намечалась, но, увы, прыгать так прыгать.

Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке

Популярные книги автора